Рубен гальего

Рубен Гонсалес Гальего: «Я беру человека и исследую»

– Рубен, у вас между второй и третьей книгой 13 лет пробела. Что это было за время для вас как для писателя? Это было молчание или поиск? Или работа все 13 лет над новой книгой?

– Я делал некий текст и складывал в папочку. Так что все нормально.

– Вы не работали именно над книгой? Просто потихонечку писали, а потом объединили, да?

– Мой формат, в котором я работаю, подразумевает такую возможность. Вы мою первую книгу читали?

– Да, конечно. Вы имеете в виду маленькими рассказами, да?

– Главками, да. Я мог писать свободно. А выходить с сырым текстом и с некой идеей я не мог. Выходить с идеей «деньги могут все» я тоже не мог. Это глупая идея, я считаю. Это не так. Я спокойно понимал, что в Америке я со своей писаниной никому не нужен. Трагедии для меня не было. Так, немножко грустно, ну и ладно. Поздно просто попал в Америку. Даже сам сейчас думаю, а почему? Я пытался найти для себя определение культуры. Везде, в каждой стране есть свое определение культуры. И в Штатах это было тяжело сделать. Потому что все ценности или почти все сводились к умению и способности заработать деньги. Это настолько скучно было, даже обсуждать не хочется. Тогда я поехал сюда (прим. ред.: в Израиль) и увидел, что есть еще другой подход к жизни, к ценностям, к человеку.

Чем я занимаюсь всю жизнь? Я беру человека и исследую. Это то, для чего стоит жить, и то, что дает мне возможность жить.

Я завидовал, конечно, тем, кто получает обратную связь сразу. Например, футболист вышел на поле, стукнул по мячу. Окей, гол, трибуны гудят, он такой крутой, здорово, он попал по мячу, мяч полетел в ворота. А писатель может писать сейчас, а результат будет через -надцать часов, дней, месяцев, лет. Поэтому писатели, сколько я знал, немножко грустные люди. Ну, согласитесь, если вас поставить перед ситуацией, в которой, насколько хороша ваша статья, вы узнаете через 10 лет, это будет немножко тяжело.

– Эта книга тоже о прошлом?

– Нет. Частично о прошлом, но в большей степени о настоящем. Такое тоже бывает.

Фото: Facebook

– Книги, написанные 13-15 лет назад, – о событиях, которые у вас были в детстве, в юности. Если вы сейчас туда заглянете мысленно, в детский дом, в дом престарелых, это будет уже другое прошлое, другая история?

– Та же самая, один в один. Талантливый писатель, действительно могу о себе так сказать. Оглядываясь назад, могу сказать, гонора было у мальчика много. А так уже, если оценивать себя как действующего писателя, ну, чего, неплохо, все замечательно.

– Вы помните свое первое ощущение «я – писатель»?

– Скорее, так. Я помню момент, когда мне об этом сказали.

– И вы поверили, когда вам это сказали?

– Ну, первым это сказал между делом Юз Алешковский. Но Юз такой человек, взбалмошный и веселый. У меня не было желания или даже… ну, чего я буду проверять Юза. Юз очень точный человек. А второй была Аурора Гальего, моя мама, она взяла, прочитала мою книгу и сказала:

– Рубен, ты понимаешь, что они не все поймут?

– Понимаю.

– А как думаешь, когда поймут?

– Ну, года через полтора.

В России мне говорили: «Эта книга о тяжелых условиях жизни русских инвалидов». Когда я уже в Италии беседовал с людьми, мне говорили: «Давай так, Рубен. Это не о тяжелых условиях, это не о русских и, собственно говоря, не об инвалидах». Итальянцы жонглируют смыслами и изучают человека, как и я. И первый же из итальянцев в книжку заглянул, прочитал пару страниц: «Понятно, ты про человека. И чего, как ты думаешь, большинство тебя раскусило?» Я говорю: «Пока нет». Итальянцы на раз раскусывали. Раз, и «все понятно, что ты хотел сказать».

– Что вы знаете сейчас о человеке, исследуя его столько лет?

– Я вам не открою Америку, когда скажу, что большинство ерунды мы себе делаем сами, большинство того, чего следовало добиваться, мы не добиваемся. И много таких на лету, на скаку не решаемых задач, а они решаются очень просто, ну просто очень-очень просто.

– Например?

– Например, во Франции со мной люди беседовали:

– Ты же понимаешь, что тебе не дадут во Франции раскрутиться?

– Что я, дурак? Конечно, понимаю.

– А как ты думаешь, когда твои книги расцветут во Франции?

– Никогда.

– Так вот прямо никогда?

–Никогда. Невыносимая легкость бытия, до сих пор непонятая во Франции.

Или непонятая, или нарочно непонятая, скажем так. Французы очень циничные. Они свели вопрос отношения к человеку, в данном случае к инвалиду, к сексу. Вот бедненький инвалид, у него нет секса. Но это не так. Во-первых, кроме секса еще много чего есть в жизни, чему можно радоваться. И потом, если мы выводим все проблемы инвалидности к проблеме секса, мы тем самым говорим: «А остальное мы уже учли». Понятно, да? Настя сидит и ест шоколадный пломбир. Может быть, ей передать печенюшек сладких? А зачем ей печенюшки? У нее шоколадный пломбир уже есть. И так большинство стран должны были в той или иной мере проверять себя по моей прозе и в той или иной мере сравнивать себя с этими несчастными инвалидами. Ну, дураков это отсеяло. По крайней мере, я не должен с каждым дураком беседовать, а через одного. Дураки обожают собираться в стаи.

– В новой книге тоже по-разному будут трактовать смыслы или там все более однозначно, не про инвалидность, а про что-то другое?

– Там про инвалидность. Сейчас я понимаю, что от этого не сбежишь. Есть такие вещи, которые, если я не напишу про инвалидов, то напишет кто-то, во-первых, не инвалид, во-вторых, не разбирающийся в проблеме.

– Получается, вы в какой-то степени ответственность на себя берете быть голосом?

– Да. Там все еще сложнее. Во-первых, ответственность. Понятно, я беру ее не от хорошей жизни. Я понимаю, что все плюшки, если мы говорим сейчас об инвалидах, достаются либо очень богатым, либо очень образованным. То есть хорошая коляска либо у очень богатого, либо у очень образованного. Понятно, у меня хорошая коляска, поскольку в противном случае все бы узнали, какие бывают коляски. Я же могу описывать то, что вижу.

– Рубен, у вас на второй книжке написано «Гальего – один из самых выдающихся современных писателей». Когда вы получили Букера, когда к вам пришло признание, вам хотелось мысленно обернуться назад к тем людям, которые говорили: «Он же дебил»? И сказать: «Смотрите, я не дебил». Кому-то что-то доказать было важно?

– Нет. Тут это одна из форм такого принудительного разделения. Во-первых, я нашел того директора хорошего детского дома, который не отправлял нас в дом престарелых, еще 2 года держал. И когда я его нашел, я ему позвонил, он говорит: «Рубен, у меня к вам две вещи. Первое – мы старались думать, что вы не страдаете. Я понимаю, что так нельзя думать, но простите нам, пожалуйста, это. Мы должны были быть в форме на работе». Я говорю: «Вы отличаетесь от многих людей хотя бы тем, что можете это сказать вслух». Он говорит: «А второе – пожалуйста, не звоните мне больше. Это очень больно». Сейчас я могу об этом говорить, потому что он ушел, умер. Все всё, конечно, знали. Им не надо было ничего доказывать. Другое дело, что им надо было себе это доказать, чтобы у них мальчики кровавые в глазах не стояли. Это не моя проблема, это их проблема.

Мне проще найти общий язык с бывшим зеком, чем с бывшим «культурным» человеком. Мы не будем ни романтизировать, ни поступать наоборот.

И понятно, что зеки разные. Те зеки, которые захотят со мной беседовать, меня поймут легче, чем профессора, поскольку слишком много общего.

– У вас есть в вашей системе координат такие категории, как «вина» и «прощение»? Что кто-то был виноват в том, как у вас складывалась жизнь в детстве?

– Нет, совсем не было. Была политика. Политика – достаточно кровавый вид спорта. Я могу не разворачивать, это понятно, да? И вот на этом мы остановимся. Как политик может раскаиваться? У него на столе все папки, все правила, все инструкции. Он по ним идет, ему хорошо. Потом, конечно, когда он оглядывается назад, он видит, что не все хорошо.

Мне очень сильно понравился не «Один день Ивана Денисовича», такой, я бы сказал, средненький рассказик. А то, что на это поступил отклик охранников, которые там работали: «Ребята, обидно, мы так старались. Мы хорошие, мы заготавливали можжевельник, чтобы не было авитаминоза. Да, были отдельные недостатки, других не было». Мать Тереза практически. То есть вот так, теперь люди тоже имеют право на эту фразу: «Мы так старались, а он нас не понял». Я не знаю, что бы было, если бы они еще не старались. Я бы умер, это понятно.

Я немножко циничный в этом плане человек. Я считаю, что, чтобы прощать, нужно, чтобы человек хотел, чтобы его простили. А если человек хочет, чтобы его простили, он сам себе прощалок накидает кучу. Так что все нормально. Мы разошлись: они туда, мы туда. Все счастливы. Я их не обвиняю абсолютно, я для них был такой же материал, как глина, пластилин, нормы выработки чугуна, стали и подобные вещи. Вот ты, Настя, в своей жизни много прощала?

– Не было чего-то, за что мне нужно было людей прощать.

– Вокруг были зеленые бегемотики, такие все хорошие, няшные, да?

– Нет, скорее, просто, когда я спотыкалась обо что-то, старалась и стараюсь попробовать встать на место человека: что он может чувствовать в этой точке, почему он так себя ведет. Понять, проделать какие-то логические, мыслительные процессы, не эмоциональные, почему так происходит. И тогда бывает, что становится понятно, и идея прощения или непрощения пропадает у меня из головы.

– Нормально, у нас с тобой один и тот же механизм. Вот заметь, где ты, я сейчас не сверху вниз говорю, где ты – относительно здоровая девушка, где я, а мозг все равно один и тот же. Ничего не изменишь. В том-то и суть, что когда говорят, что все инвалиды сильно умные – это такая же глупость и тот же расизм, как «все инвалиды сильно глупые». Мы все разные. Начиная с того, что мы разные вообще по жизни, и заканчивая, что инвалиды разные. И вообще нет некой стандартной оценки инвалидности. Может быть медицинская оценка инвалидности, может быть педагогическая, а стандартной оценки не может быть – слишком сложно, слишком много вводных.

– Хотела спросить вас как человека, к которому приходили волонтеры иногда: что делает волонтера хорошим волонтером, когда он идет в детский дом? О чем важно ему помнить либо знать?

– О волонтерах… Я матом в присутствии красивой девушки не буду себе позволять ругаться. А так, с волонтерами прекрасно справляются в России, как и везде.

– Кто? Фонды?

– Нет-нет, зачем. Они сами с собой справляются великолепно. Потому что, например, есть два волонтера и сто лежачих бабушек. И волонтерам говорят: «Помогите нам». То есть человека ставят в ситуацию садизма. 2 волонтера не могут перестелить 100 человек. Вот приводят, и сразу ему хлоп по темечку: или забирай себе, ну, кто может так сделать – никто, или смотри на нас, как мы стоим, вкалываем, и повкалывай с нами. А изменить – ничего не изменишь. Вот и все волонтеры. Поэтому я не могу сказать, что они плохо работают, что они хорошо работают. Просто когда досчитал до этой арифметики, решил, что я над этим думать не буду. Логично, да? Что бы ты хотела еще узнать? Что именно тебе интересно?

– Мне интересно, что было самым сложным и к чему дольше всего привыкали, когда вышли из «системы» на волю? Это же две разные жизни. Ваша жизнь вообще делится на «до» и «после»? И как там, на свободе, было?

– На свободе было очень хорошо и легко. Как раз случился Горбачев. И я читал мемуары или просто записки образованных людей. Когда на них свалился этот дикий рынок, не все смогли перестроиться и многие умерли. Так получилось. Тут ничего не поделаешь. А для меня, когда я вышел во внешний мир, это было: «А что, классно, все как у нас в детдоме». Разбить голову человеку, поджечь машину – вот такие вещи. А, ну понятно, он ему сделал то-то, тот тому сделал то-то. Ну да, как у нас. Вы отделились от нас, но это временно. Ребята, вы скоро к нам присоединитесь и будете говорить на нашем языке. Если сейчас включить приемник и с полчасика он поработает, ты услышишь там шансон. Да? Ну а что вы хотели: взяли часть населения, изолировали, потом выпустили в среду, в которой им хорошо. Для нас это было хорошо. Мы понимали весь понятийный ряд. Чего они так, чем недовольны?

– Получается, был довольно плавный переход?

– Да, получается, был довольно плавный переход. Ну а как? Ну вот, вышел, одна часть пытается жить по понятиям, а вторая даже не знает, что есть такое понятие «жить по понятиям». «И представляешь, Рубен, по ним надо жить». Неужели? Только Рубен никогда по-другому не жил. А во-вторых, ну да, я догадывался, что Шекспира наизусть не все цитируют. Ну и что? Нормально все. Очень легко было.

– А в Европе когда оказались?

– В Европе очень четко нарисованы понятия, и если в детдоме или в России… О как сразу: в детдоме и в России…

– Через запятую, да?

– Да! Люди не могли сформулировать понятия, потому что им слишком страшно было, в Европе мне понравились все понятия, развешенные на улице, на листочках. Так купил книжку: «Этика поведения». Прочел, все нормально. Мало того, что все по понятиям, эти понятия еще всем раздают. Это же удобно, замечательно. А в Америке вообще конфетка: если у тебя много денег – ты выше понятий.

– А в Израиле?

– В Израиле очень хорошо. Это маленькая социалистическая страна. Но социалистическая – это не то, что тебе Ленин с Бухариным нарисовали. Нет, имеется в виду, что страна маленькая и каждый человек имеет огромную ценность. Там абсолютно незнакомый человек к тебе (не ко мне, к тебе) может подойти и сказать: «А чего ты такая грустная? На, мороженое съешь, давай. Да чего ты такая грустная? Ну, нельзя такой быть».

– К вам не может подойти?

– Может запросто. Абсолютно на 100% любой человек может подойти к любому и сказать: «А что такое?» Я остановился возле кафе. Выбегает шеф-повар и говорит:

– Что такое? Тебе плохо? Может, воды вынести? Таблетку запить?

– Да нет, все хорошо, спасибо.

– Ну ладно, ну надо пить – надо пить.

– Да я знаю. Я с другом.

– С другом – это очень хорошо.

И он выходит. В Израиле, конечно, межличностные барьеры очень низенькие, и это правильно, потому что можно умереть просто от жары. Все-таки у нас жарко. Любой человек может подойти и сказать тебе, например, девочке: «Ты почему не пьешь? А ты из России?» Это чужой дядька, ты его в первый раз видишь. Может, он так клеится? Он не клеится, он просто тебе говорит «пей». Это слово именно это и означает. И это абсолютно не связано с твоим полом или его полом. И люди, в общем-то, еще… что такое сосед? Это тот, которому ты поможешь завтра, а он поможет тебе сегодня. Связь.

Посмотрите Израиль на карте: вокруг очень сильные, очень богатые государства. А у нас вот так: каждый человек имеет огромную ценность. Мне не сказали, сколько стоит моя коляска, чтобы я не испытал чувство неловкости. А? Сейчас потихонечку весь мир смотрит на Израиль и говорит: «Так, придется учиться». А как это у них получилось? Ну, так вот получилось. Какой полет на Марс? Изучите, как у нас все делается. Конечно, здорово.

Страшно здесь, страшно за детей, страшно за то, что стреляют, страшно за это все. И тем выше стоимость человеческой жизни. Она выше. Здорово, да?

Про что ты еще хотела спросить?

– Про любовь. Я не жила в детском доме, но мне представляется, что детский дом – это про страшный дефицит любви, про дефицит ощущения любимости. И я хотела у вас узнать про ваше первое: «Надо же, я любим. Вот как это. Вот что это значит». Про первое знакомство с любовью, если его можно вычленить как-то.

– Любовь – это принятие себя как объекта любви. «О, прикольно, меня можно любить». В моем случае все в 10 тысяч раз легче – я все-таки мальчик. Люди делятся на девочек и мальчиков. Я мужчина. Мужчина – очень примитивно настроенное, бесхитростное существо, которое уверено, что его любят 100 процентов из 100. А если это не так: «Как это, меня, такого замечательного, да еще мужика? А я могу раковину починить, 1000 баксов дать на покупки», – вот такие вещи. А глубже мужчина нигде и не думает.

Поэтому если сравнивать детдомовского мужчину с мужчиной вне детдома, то там будет очень маленькая разница.

Мужчине легко быть инвалидом. Это женщине тяжело.

Потому что мы воспринимаем инвалида, мы как система – я, ты, он, она – во-первых, через привлекательность, непривлекательность, во-вторых, через функциональность, нефункциональность. Логично, да? Как мужчина может жить в мире женщин? Очень просто – он развивает какие-то свои деньгодобывающие шкалы, в профессии самоутверждается: «Вот я программист, неплохой, неслабый». И все, он доказал себе, что он крутой в какой-то области. И женщины будут любить. Конечно, будут, куда они денутся? Мужчины так не мучаются.

Женщине, конечно, тяжело: «Я не могу быть такой привлекательной для него». То, что вы ни фига в мужиках не понимаете, – это тема другого разговора. Овладев профессией, мужчина считает: «Я крутой. Во-первых, я крутой, потому что я родился мужиком. А во-вторых, я еще могу и крестиком вышивать, я еще и на машинке шить умею». Вот так.

– У вас так и случилось? Были ощущения: «Я крутой, я могу вышивать, значит, я уже буду любим»? Это и про вас история тоже?

– Да, про всех. Все же инвалиды мне письма пишут. И причем мне повезло как писателю, что мне пишут письма. Понятно, инвалиды очень часто, но еще самые неудачные. Представляешь, тебе каждый день приносят бездну отчаяния. А обратный адрес – это отделение шизофрении, и ты видишь, что человек действительно страдает. Был бы рядом – помог, а так как не рядом, помочь не могу. Писать тупые письма типа: «Ты все можешь» я не могу, поскольку я слишком хорошо знаю, что такое психическое заболевание. Я не могу сказать: «У тебя все получится», поскольку фига с два у тебя все получится. Что там еще было про «я крутой»?

– «Я крутой, я могу вышивать крестиком».

– Да, «я могу вышивать крестиком». Ну, я-то про себя это и так знаю, без женщин.

Или вот посмотрите. Сначала говорили, что очень агрессивны люди с синдромом Дауна. Выяснилось, что это не так. Потом – «агрессивны люди с умственной отсталостью». Ребята, ну не надо их пытать, не надо плохо к ним относиться, и вы увидите, что они милейшие люди. Говорили, что люди с параличом очень агрессивны. Мы сейчас с вами беседуем. Я агрессивный? «Аутисты агрессивные». Да, если человеку не давать есть, бить по голове палкой, он будет агрессивным. У тебя какое образование?

– Политология и история.

– Можно написать чудесную, замечательную книгу об агрессивности выпускников политологических и исторических факультетов, если их бить палкой по голове. Знаете, любой станет агрессивным от таких приемчиков. Ты же знаешь, что умственную отсталость лечили голодом. То есть человеку плохо – ему еще и есть не дают. Он злой. Понятное дело, что это не так. Это глупость. А вообще-то, если по голове бить, наверное, да, любого человека можно загнать в ту точку, где он будет агрессивным.

Мне говорят: «Вот вы все время говорите “мальчик, мальчик, мужчина, мужчина”. А что бы вы могли сказать женщине-инвалиду?» Это то, что висит в воздухе сейчас в нашем разговоре. А не знаю. Мы разные. Мужчины и женщины вообще без учета инвалида и не инвалида разные. Точка. Вот когда женщины озаботятся этим, то будут женщины, которые напишут неплохие книги.

Гонсалес, Рубен (пианист)

В Википедии есть статьи о других людях с такими же именем и фамилией: Гонсалес, Рубен.

Рубен Гонсалес
Rubén González

Имя при рождении

исп. Rubén González Fontanills

Полное имя

Rubén González

Дата рождения

26 мая 1919

Место рождения

Санта-Клара (Куба)

Дата смерти

8 декабря 2003 (84 года)

Место смерти

Гавана (Куба)

Страна

Куба Куба

Профессии

пианист

Инструменты

фортепиано

Жанры

сон, сон-монтуно, гуахира, болеро, дансон

Коллективы

Arsenio Rodríguez y su Conjunto, Buena Vista Social Club

Лейблы

World Circuit

Рубе́н Гонса́лес (исп. Rubén González; 26 мая 1919, Санта-Клара, Куба — 8 декабря 2003, Гавана) — кубинский пианист. Гонсалес считается одним из основных представителей кубинского музыкального стиля сон. Наряду с Лили Мартинес и Перучином-старшим, Рубен Гонсалес почитается как один из трёх музыкантов, фактически создавших современную кубинскую фортепианную школу.

Рубен Гонсалес получил образование в консерватории Сьенфуэгоса и начал изучать медицину. В 1941 году вследствие финансовых проблем ему пришлось прервать обучение и вернуться к работе пианиста, но не в классическом стиле, а в традиционной кубинской музыке. В 1943 году он, будучи музыкантом конхунто Арсенио Родригеса, участвовал в записи первой для себя грампластинки. Вскоре к нему пришла известность и за пределами Кубы, во всей Латинской Америке.

После того, как в 1980-е годы Рубен Гонсалес практически закончил свою творческую карьеру, в 1997 году она совершила новый виток благодаря альбому, спродюсированному Раем Кудером, и документальному фильму Вима Вендерса, вышедшему в 1999 году. К Рубену Гонсалесу пришла известность в США и Европе. Вместе с Раем Кудером, Компаем Сегундо, Ибраимом Феррером, Элиадесом Очоа и Омарой Портуондо Гонсалес выступил ещё в нескольких концертах по всему миру. Его последние выступления состоялись в 2002 году в Мексике и на Кубе. После этого мучившие его артроз и болезни лёгких и почек вынудили его окончательно завершить свою карьеру. После продолжительной болезни Рубен Гонсалес умер 8 декабря 2003 года в Гаване от последствий тяжёлого артроза.

Памяти Ауроры Гальего

В Страсбурге скончалась многолетняя сотрудница нашего радио Аурора Гальего. Дочь генерального секретаря Испанской компартии, выросшая с родителями в эмиграции в Париже и отправившаяся учиться русской культуре в Московский университет, Аурора пережила чудовищную драму – потерю первого ребенка, потерю, оказавшуюся дьявольским обманом. О судьбе ее еще в Москве разлученного с матерью сына-инвалида, ставшего известным писателем Рубеном Давидом Гонзалесом-Гальего, рассказывало и Радио Свобода, и многие другие СМИ. В 2003 году Рубен Давид получил Букеровскую премию за свой автобиографический роман «Белое на черном». В 1970-е годы, выйдя замуж за молодого прозаика Сергея Юрьенена, Аурора вернулась в Париж, потом переехала в Мюнхен и, вместе с Радио Свобода, – в Прагу, где сотрудничала с отделом новостей и текущих событий.
Вспоминает Дмитрий Волчек:
— «Гениальный» – любимое слово Авроры Гальего. Все, о чем имело смысл говорить, оказывалось гениальным: люди, книги, ситуации. «Произошла совершенно гениальная вещь!» – Аврора сидит за круглым столом в курилке (как много она курила! всегда с сигаретой) и рассказывает очередную длинную историю со множеством диковинных ответвлений и невероятным финалом. Гениальные сюжеты возникали в ее жизни постоянно – неправдоподобные, словно похищенные из сценария бразильской мыльной оперы. Главный сюжет многим известен – воссоединение с сыном-мучеником, о судьбе которого мать ничего не знала тридцать лет. Книга воспоминаний Рубена Гальего стала бестселлером благодаря Авроре, которая перевела ее на французский и нашла издателей в других странах. Аврора рассказывала, как соглашалась отвечать на идиотские вопросы репортеров, зачастую книгу не читавших и не понимавших, о чем она, участвовать в дурацких телешоу, ходить по издательствам – лишь бы страшная история ее сына стала известна. И действительно: «Белое на черном» – одна из немногих книг уходящего десятилетия, которую следует прочитать и которая не будет забыта.
Вспоминаю Эсперанс (так называли ее друзья) и думаю, как много общего у нее с Мариной Цветаевой. И скитания по Европе с мужем-изгнанником, и тень никогда не выпускавших ее из виду спецслужб, и поразительная способность к языкам (у Авроры был фантастический русский, без единой ошибки, и она, испанка, переводила сложнейшие тексты – прозу Моник Виттиг, например – с французского на русский), но главное – цветаевский характер: энергия духа и презрение к житейской ерунде. Даже не презрение (сильное чувство), а благородное равнодушие к служебной конторской рутине, консюмеристскому азарту (помню, как она смеялась, когда я неведомо зачем раздобыл нелепый непальский ковер) и прочей пене дней. Она не нуждалась в заурядных утешениях, поскольку судьба всегда открывала ей грандиозные повороты. О жизни Авроры Гальего написан роман («Дочь генерального секретаря» Сергея Юрьенена), но думаю, что должна появиться и документальная книга. Аврора была великолепной рассказчицей, и я убеждал ее написать мемуары; к великому сожалению, она этого не сделала. Будем надеяться, найдется человек, который захочет собрать свидетельства знавших Аврору Гальего и рассказать историю ее гениальной жизни.
Аурора Гальего читает фрагмент из романа своего сына:
«Если у тебя нет рук или ног — ты герой или покойник. Если у тебя нет родителей – надейся на свои руки и ноги и будь героем. Если у тебя нет ни рук, ни ног, а ты к тому же ухитрился появиться на свет сиротой — все, ты обречен быть героем до конца своих дней. Или сдохнуть».
Запись из программы «Континент Европа», прозвучавший 6 июня 2003 года:
«Испания – страна постоянного праздника. Ярмарки по случаю сбора урожая или продажи скота являются традиционным поводом для посещения церкви и процессий с переходом в просто праздник. Народные гулянья в этой стране клаустрофобов можно наблюдать в каждом городе и городке в воскресенье. К старинным обрядам добавляются современные обычаи — коммерческий повод для устройства ярмарки, ускоренный в истории или просто потому, что есть время, место и деньги, сосуществует с праздниками, где коммерческий повод отпал. В результате, Севильская весенняя ярмарка уже давно не ярмарка, а воскресные гуляния в Мадриде в парке Эль Ретиро с появлением массовой миграции давно стали ярмаркой. Просто испанцам нравится собираться и быть вместе. Как это называется — совсем неважно.
Классификацию по жанрам произвести невозможно. Праздник может оказаться ярмаркой и наоборот. Если хотите съездить на какое-нибудь событие, прежде спросите, что там происходит, и вам подробно расскажет любой. Но почему, с какого года, по какому поводу — совсем другое дело. Ответы совпадать не будут даже у самых серьезных ученых. Святая неделя, то есть пасхальные праздники в марте-апреле, Рождество и Новый Год более или менее зимой. Испанцы все обычаи приветствуют, и американский Санта мирно сосуществует с испанским Папа Ноель и немецким религиозным святым Николаусом. Зимой подарки дарят детям по крайней мере три раза. Главное, чтобы была елка, и всем было весело. Единственная возможная классификация – значение. Есть праздники международного, народного и местного значения. Один из самых красивых праздников – Севильская ярмарка. Изначально на ней продавали скот, сейчас — нет. За полтора века многое изменилось и улучшилось, и Севильская ярмарка, апрельская, стала одной из самых знаменитых радостных массовых встреч. Иностранцам и туристам, разумеется, как всегда рады. Ее готовят весь год. Главные элементы — павильоны, где будут танцевать Севильянас — ритуализированный грациозный танец вдвоем, который тоже часто, но необязательно, песня. Для справки и вдохновения можно посмотреть фильм Карлоса Сауры, который так и называется — «Севильянас».
Если у вас больше времени, учитесь танцевать. По всей Испании есть школы, где этот танец-ритуал любовных отношений преподается как детям, так и взрослым. Второй элемент – костюм. Для мужчины это черный вышитый жакет и плоская шляпа. Для женщины – длинное платье с воланчиками, платок или вышитая шелковая шаль и цветок, приколотый специальным гребнем. Сережки в уши вставляют маленьким испаночкам уже в три месяца. На праздник можно прийти и пешком, но на коне, андалузском, великолепном, лучше, если вы в паре. Женщина сидит за всадником, чтобы платье не помялось. Семейные, знаменитые, богатые едут в элегантной коляске. Главное, запомните, что нет ничего обязательного в этой не любящей ограничений стране. Не хотите надеть костюм — не надевайте. Только не вздумайте попросить чашку кофе там, где танцуют — в этих местах подают только прохладительные напитки, чтобы не наступило обезвоживание.
Антипод Севильской ярмарки, пожалуй, Ля Томатина — Помидорник — праздник помидоров, неизвестно когда и кем основанный. От жителей, из книг и журналов мы знаем, что начало празднику положил год, когда был особо удачный, и даже слишком, урожай помидоров. С тех пор каждый год в городок привозят несколько грузовиков спелых помидоров в день, назначенный самим мэром, и все бросают их друг в друга, пока люди и площадь не окрасятся в красное. Ручьи и лужи красного сладкого сока смывают на следующий день. Это праздник в городе Буниол, недалеко от Валенсии, в последнюю среду августа. Осторожно — его недавно открыли для себя англосаксы и американцы, и нужно резервировать отель как можно раньше.
После вступления в Евросоюз экономика страны стала расти быстрее, и неудивительно, что в Испании с каждым годом появляется все больше коммерческих ярмарок, политических встреч и научных конференций. Испанцы в этом солидарны: им не хочется быть известными в мире только как «страна, обрамленная пляжами».

Неправда, что Бог не смеется

Когда ее дед высказался против ввода советских войск в Чехословакию, Аурору выслали из СССР. «Твой ребенок умер», — объявили ей и даже показали издалека маленькое тельце, завернутое в пеленки. Что двигало этими людьми, можно только гадать. На самом деле мальчик был жив. Аурора уехала на родину. А Рубен начал свои странствия по детским домам и приютам. До шести лет он мечтал о матери. Однажды ему сказали: «Твоя мать, черножопая сука, родила тебя и бросила». Рубен понял — он один и никому не нужен. В советских специнтернатах он провел 20 лет. Последние годы, перед тем как найти мать и уехать в Мадрид, он жил в Новочеркасске.

Дочку назвал Надеждой

Катя Гонзалес работает в Новочеркасске, в маленькой, но очень кусачей газете. Редакция находится в частной квартире, и здесь по-домашнему тепло и уютно. Молодая, похожая на зеленоглазую стрекозу женщина подняла голову от компьютера. Улыбнулась доброжелательно:

-Я Екатерина Гонзалес.

Вот такая она — первая жена Рубена Давида Гальего Гонзалеса: открытая, веселая. Именно она однажды просто взяла да и выкрала его из специнтерната.

Началась эта история давным-давно. Отец Кати -преподаватель института — попросил ее позаниматься с одаренными ребятами-инвалидами. И студентка исторического факультета РГУ Екатерина Поварова отправилась в интернат.

Она тогда еще не знала о Рубене.

Надо побывать в его шкуре, чтобы понять, что это такое — жить, когда твой дух бьется в беспомощном теле.

-Когда я первый раз его увидела, он показался мне похожим на мальчишку из концлагеря. В стареньком трико, без рубашки, худой как щепка. И еще он был явно недоволен. Ведь я вторглась на его территорию. Вторглась и глазею. А я действительно глазела, иначе и не скажешь. Рубен выровнялся в коляске, сел кое-как и потребовал, чтобы я надела ему рубашку. Ничего себе номер! Но я поняла, что это проверка на вшивость. Он хотел понять, стоит ли со мной заговаривать.

Катя справилась с рубашкой. И даже решилась напоить всех обитателей комнаты чаем.

-Приноравливаю кружку к чужим губам, а руки дрожат…

Катя приходила все чаще. Она стирала одежду, приносила еду, вывозила его на прогулки.

-С Рубеном было потрясающе интересно. Его интеллект абсолютно не соответствовал той богадельне, где он жил. Судьба еще никогда не сталкивала меня с таким умным и целеустремленным человеком.

Молодая пара задумала пожениться. Против них ополчились все — администрация интерната, родители, знакомые. Мама предупреждала: «Катенька, ты ведь не знаешь, что такое быть замужем за инвалидом!» — «Но ведь ты пошла за папу!» У Катиного отца не было обеих ног.

-Да твой папа Шварценеггер по сравнению с Рубеном! — возражала мама.

Отец Кати молчал, но молчание его было очень выразительным.

Как-то раз директор интерната припугнул Катю: «Будете дергаться, отвезем Рубена в особый интернат — для психохроников. Там его сделают таким, что он тебя узнавать не будет».

-Я тогда поняла — надо дергать отсюда. На одной из прогулок я подняла коляску — она не очень тяжелая, но страшно неудобная — и перекинула ее через забор. Рубена мне подали друзья, в нем было тогда килограммов сорок. Вот так мы и оказались на воле.

Молодоженов приютила Франческа Константиновна Кракау, отдаленный потомок тех французов, которые принимали участие в строительстве Новочеркасска.

Она предоставила им свое жилье, которое находилось в полуподвале.

-Подвал Франчески отапливался форсункой, — вспоминает Катя, — она все время гасла. Это было опасно, могло бахнуть так, что и стены бы разнесло. А нам было весело. Мы думали, что с нами уже ничего не может случиться.

Потом была жизнь, такая же, как у всех. Они поженились, переехали к Кате.

— Нам надо было на что-то существовать, — говорит Катя, — папа, возглавлявший Ростовское общество инвалидов, предложил Рубену работу. Я тоже искала место.

Действительно, все как у всех. Если не считать того невероятного напряжения, которое выпало на долю Кати. Им настойчиво объясняли, что ребенка лучше бы не иметь. Мама, врачи, друзья… Но они рискнули, и родилась дочка, смышленая, здоровая девочка. Счастливые родители назвали ее Надеждой.

Откуда у хлопца испанская грусть

Через несколько лет Катя и Рубен разошлись. Гонзалес женился второй раз. Его новая жена Алла — кстати, дочь академика. У них тоже родилась дочь — еще один здоровенький, крепкий ребенок. Вышла замуж и Катя.

-Мы с Рубеном не любим говорить, почему разошлись. — Катя перебирает страницы своего поэтического сборника. — Мы предали друг друга. Мы остались близкими людьми, но к нашим отношениям примешалась какая-то горечь, чувство то ли ошибки, то ли недосказанности. Иногда по ночам Рубен звонит мне. А я звоню ему.

Рубен всегда гордился своей родиной и мечтал найти мать. Катя пообещала ему, что обязательно разыщет Аурору. Искали ее всем миром. И нашли. Много лет она считала, что сына у нее нет. Рубен выкрал из детдомовского архива свое свидетельство о рождении. Этот документ и помог им воссоединиться. Аурора работала в Праге на радио «Свободная Европа». И, узнав о том, что сын жив, сделала все, чтобы он смог попасть на историческую родину, в Испанию. Сейчас Рубен живет в Мадриде вместе с матерью и сестрой. В Россию не собирается, здесь не очень уютно живется таким, как он. А обе его семьи остались в Новочеркасске — не хотят уезжать.

В тот день, когда Рубен узнал, что стал лауреатом, он позвонил Кате:

-Я получил Букера.

-Почему у тебя такой грустный голос? — спросила она. Рубен не ответил.

«Мне не повезло в жизни всего один раз, а потом везло все время», — сказал он однажды.

А Катя пишет такие стихи:

У этого мальчика
на шее болтается Вселенная…
С неба спустился Бог.
И сказал ему «Здрасте!»
Говорят, что Бог не смеется,
но это неправда.
В широченной улыбке
исказились три его пасти.

Детдомовские крылья

К Новочеркасскому дому для престарелых и инвалидов ведет широкая дорога, в конце ее — высоченный бетонный забор и КПП. По дороге катится инвалидная коляска, в ней сидит молодой парень. Он продвигается с трудом — дорога немножко в гору.

-Если вам нетрудно, помогите мне, пожалуйста, добраться до интерната, — обращается он ко мне.

Я первый раз качу инвалидную коляску. Управлять ей не так уж просто.

-Говорят, за этим забором жил Рубен Гонзалес? — спрашиваю я. — Он книгу написал про здешнюю жизнь. Может, слышали?

-Я Рубена не застал, — говорит мой новый знакомый, — он давно уехал. Повезло. Но все его друзья — они здесь остались.

-А с ними можно встретиться?

-Они ни с кем особенно не общаются. Замкнутая цивилизация… Если хочешь повидаться с друзьями Рубена, ищи детдомовское крыло.

Специнтернат — это не просто территория за забором. Это другая планета. Здесь иные запахи — так пахнет несчастье. Иные звуки: скрип колясок, стук костылей. На улице яркий день, а тут почему-то сумерки. И бесконечно длинные коридоры. Мимо меня проезжают люди на каких-то лежачих кушетках, проползают на маленьких подставках, ковыляют на костылях. Обитатели этого мира называют себя «проживающие».

Костяк детдомовского крыла составляли пятеро: Миша Гонцов, Рубен Гонзалес, Миша Черкашин, Володя Орехов и Вера Крот. Работники интерната говорят, что любой из этой пятерки достоин какой-нибудь премии, настолько необычной была их компания. Именно здесь у Гонзалеса родилась идея написать книгу.

Вера, маленькая хрупкая женщина, сидит в углу своей комнаты в инвалидной коляске. На подставке у нее «Братья Карамазовы».

-Мы были очень сплоченной группой, — говорит она. — Ведь мы все детдомовские. Наверное, поэтому держались вместе. У нас даже разговоры были особенные, мы перебрасывались строчками из «Мастера и Маргариты», пикировались цитатами из Пастернака, Цветаевой, Мандельштама, обсуждали работы Карамзина и Ключевского. Нередко мы выступали против сомнительных новшеств администрации и побеждали. Черкашин всем проживающим делал коляски, его очень любили. Орехов — эстет, он увлекался иностранными языками. Сколько он их знает сейчас, я даже затрудняюсь сказать. Но центром нашей жизни были Рубен и Миша Гонцов. У них все время толклись ребята. Рубен — мастер потрепаться, и к нему приходили за этим. А к Мише пожаловаться, посоветоваться. А ведь кажется, за какой помощью можно обращаться к человеку, который с трудом принимает пищу. По интеллекту они друг другу не уступали. Миша играл в шахматы вслепую на пяти досках. И, бывало, у всех выигрывал. И все же мозгом нашей компании был Рубен, а Миша — душой. С этими ребятами я всегда чувствовала себя под надежной защитой. Сейчас Рубен в Испании, а я, Черкашин и Орехов так и живем в интернате.

-А что же случилось с человеком, который был душой вашей компании, с Мишей Гонцовым?

Вера долго молчит.

-Гонцов покончил с собой. Мы вспоминаем его чаще всех. У него была страшная болезнь — мышечная дистрофия. Он видел, как умерла его родная сестра от этой болезни, и боялся стать в тягость. Миша решил, что у него будет другой конец. Полтора года втайне от всех собирал снотворные таблетки, говорил, что это от желудка…

-После выхода романа Гонзалес приезжал к нам. Я спрашивала у него: почему ты не пишешь о Гонцове? — говорит Вера.

-Это тяжело, — ответил он.

Книга Рубена не нравится в интернате, особенно администрации.

— Но я могу сказать только одно: все, что он описал, — чистая правда, — говорит Вера. — Рубен не только ничего не преувеличил, наоборот — многое скрыл. К нему плохо относились, он был умным и очень гордым, а это раздражало людей. Рубен практически не мог сам себя обслуживать. Мало кто понимал, как ему жилось. Он пытался сам готовить, после того как попробовал нашу еду. Чтобы порезать одну морковку, надо было потратить полчаса, через пять часов борщ готов. Он сам научился купаться, после того как ребята-психохроники, не чувствующие температуры воды, обварили ему ноги. Надо побывать в его шкуре, чтобы понять, что это такое — жить, когда твой дух бьется в беспомощном теле.

Гонзалеса нередко обвиняют в том, что он сильно преувеличил свои страдания, пожертвовал объективностью на потребу публике.

А Вера при встрече с Рубеном спросила:

— Ты ведь не написал всей правды, боишься читателя шокировать?

-Ничего я не боюсь, — сказал он, — просто есть вещи, которые не надо знать людям.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *