Рождество бродский стихи

24 мая — день рождения

Иосифа Александровича Бродского

Сияние русского ямба

упорней и жгучей огня,

как самая лучшая лампа,

в ночи освещает меня…

Цитаты

· Будущее, мягко говоря, есть частная утопия индивидуума.

· Настоящему, чтобы обернуться будущим, требуется вчера

· Не в том суть жизни, что в ней есть,
Но в вере в то, что в ней должно быть.

· Бог органичен. Да. А человек?
А человек, должно быть, ограничен.
У человека есть свой потолок,
держащийся вообще не слишком твердо.

· Одиночество есть человек в квадрате

· Время больше пространства.
Пространство – вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь – форма времени…

· С точки зрения времени нет «тогда»
есть только «там»; и «там», напрягая взор,
память бродит по комнатам в сумерках, точно вор,
шаря в шкафах, роняя на пол роман,
запуская руку к себе в карман.

· Время создано смертью

· Взгляд во Время – это взгляд вверх, вглубь Вселенной, в смерть.
Время есть мясо немой вселенной.
Там ничего не тикает. Даже выпав
из космического аппарата,
ничего не поймаете: ни фокстрота,
ни Ярославны, хоть на Путивль настроясь.
Вас убивает на внеземной орбите
отнюдь не отсутствие кислорода,
но избыток Времени в чистом, то есть –
без примеси вашей жизни виде.

· Слезою скулу серебря,
человек есть конец самого себя
И вдается во Время.

·

· Жизнь на три четверти — узнавание Себя в нечленораздельном вопле.

· Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу, родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на горшок и т. д. Меню обширное и скучное, и сами его обширность и скука достаточно оскорбительны, чтобы восстановить разум против пользования им. В момент,
когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить

· Жизнь — так, как она есть, — не борьба между Плохим и Хорошим, но между Плохим и Ужасным. И человеческий выбор на сегодняшний день лежит не между Добром и Злом, а скорее между Злом и Ужасом. Человеческая задача сегодня сводится к тому, чтобы остаться добрым в царстве Зла, а не стать самому его, Зла, носителем.

· Не в том суть жизни, что в ней есть,
но в вере в то, что в ней должно быть.

· В конце концов, скука — наиболее распространенная черта существования, и можно только удивляться, почему она столь мало попаслась в прозе 19-го века, столь склонной к реализму.

ОН НИКОГДА НЕ ПОКИДАЛ НАШ ГОРОД…

Ленинград, Петербург был для него удивительным сочетанием пространства и времени. И, быть может, время играло в его восприятии города большую роль, чем пространство.

В августе 1989 года Бродский писал из Стокгольма: «Тут жара, отбойный молоток во дворе с 7 утра, ему вторит пескоструй. Нормальные дела; главное – водичка и все остальное – знакомого цвета и пошиба. Весь город – сплошная Петроградская сторона. Пароходы шныряют в шхерах, и тому подобное, и тому подобное. Ужасно похоже на детство – не то, что было, а наоборот».

Последняя горькая фраза многое объясняет. Ленинград был для него не столько тем, что произошло в реальности, сколько миром несбывшегося. Это был город юношеских мечтаний и потому особенно любимый.

Для творческой памяти нет прошлого. Бродский жил в великом настоящем. Его город был вечным местом его духовного существования.

Он постоянно возвращался туда.

Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река
высовывалась бы из-под моста, как из рукава – рука,
и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,
как Шопен, никому не показывавший кулака.

Да, Нева идет в залив пятью руслами – как рука, растопырив пальцы…

Он досконально знал свой город, не просто как топографическую систему, но как живую плоть истории, как сгустившуюся галактику великой культуры и как дом, населенный множеством людей.

Его поэзия приняла в себя всё в родном его городе — парадные кварталы и заводские окраины, величественные колонны петербургского ампира и фабричные трубы Ленинграда, дворцовые залы Зимнего дворца и Эрмитажа и коммуналки с институтскими общежитиями, торжественные площади и темные проходные дворы… Приняла и сохранила навсегда.

Неверно говорить, что ему не суждено было вернуться в свой город.

Он никогда не покидал его.

Источник: /300.years.spb.ru/3_spb_3.html?id=112

В 1995 году Бродскому было присвоено звание Почётного гражданина Санкт-Петербурга.

***

И вечный бой.

Покой нам только снится.

И пусть ничто

не потревожит сны.

Седая ночь,

и дремлющие птицы

качаются от синей тишины.

И вечный бой.

Атаки на рассвете.

И пули,

разучившиеся петь,

кричали нам,

что есть еще Бессмертье…

… А мы хотели просто уцелеть.

Простите нас.

Мы до конца кипели,

и мир воспринимали,

как бруствер.

Сердца рвались,

метались и храпели,

как лошади,

попав под артобстрел.

…Скажите… там…

чтоб больше не будили.

Пускай ничто

не потревожит сны.

…Что из того,

что мы не победили,

что из того,

что не вернулись мы?..

Царь славы унизил Себя, приняв человеческое естество. Он старался ничем не выделяться внешне. Богатство, мирские награды и человеческие почести никогда не послужат спасению души от гибели. Иисус стремился, чтобы не внешняя красота привлекала к Нему людей. Только красота небесной истины должна привлекать Его последователей. Характер Мессии был предсказан пророчеством задолго до Его явления, и Христос желал, чтобы люди приняли Его на основании свидетельства Слова Божьего.

Захарии, священнику, во время служения перед алтарем уже было возвещено о близком пришествии Христа. Уже родился Иоанн Предтеча, и его миссия ознаменовалась чудесами и пророчеством. Весть о Его рождении и чудесный смысл Его миссии уже были известны повсюду. Но Иерусалим не готовился приветствовать своего Искупителя. Эгоистичные и поглощенные мирскими заботами сердца остались бесчувственными к радости, которая наполняла небеса. Лишь немногие жаждали увидеть Невидимого. К этим людям и были посланы небесные вестники.

В это время был объявлен Указ римского императора о переписи народа во всех областях обширной римской империи. Иосиф и Мария пошли из Назарета, где они жили, в город Вифлеем, откуда Мария была родом. В этом было провидение Божье, так как Иисус должен был появиться на свет в городе Давидовом – Вифлееме. Из Вифлеема, сказал пророк, “произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле, и Которого происхождение из начала, от дней вечных” (Михея 5:2). Но в городе своих царственных предков Иосиф и Мария остались неузнанными. Усталые, они тщетно искали пристанища для ночлега. Для них не оказалось места в переполненной гостинице. Они нашли приют в хлеву, рядом с домашним скотом. Здесь и родился Спаситель мира.

Люди и не подозревают об этом, небожители же ликуют! Бесчисленное множество ангелов собирается над холмами Вифлеема. Они ожидают повеления, чтобы сообщить миру благую весть. Там, где некогда Давид мальчиком пас свое стадо, пастухи по-прежнему выходили в ночное. В тихие ночные часы они беседовали об обетованном Спасителе и молились, чтобы скорее пришел царь, которому предстоит занять трон Давидов. “Вдруг предстал им Ангел Господень, и слава Господня осияла их; и убоялись страхом великим. И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь”.

При этих словах видения славы наполнили сознание слушающих пастухов. К Израилю пришел Освободитель. Считается, что Его пришествие – это власть, ликование, торжество. Но ангел должен был приготовить их к тому, чтобы они узнали своего Спасителя и в бедности, и в унижении. “И вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях”, – сказал ангел.

Небесный посланник рассеял опасения пастухов. Он рассказал им, как найти Иисуса. Проявляя снисхождение к человеческой слабости, ангел повременил, чтобы они привыкли к Божественному сиянию, но все же слава и радость больше не могли быть скрыты. Всю равнину осиял яркий свет небесного воинства. Земля замерла, а небеса склонились, слушая песнь: “Слава в вышних Богу, на земле мир, в человеках благоволение”.

Когда ангелы удалились, свет исчез, а на Вифлеемские холмы снова опустилась ночная мгла. Однако в памяти пастухов осталась самая яркая картина, которую когда-либо видел человеческий глаз. “Когда Ангелы отошли от них на небо, пастухи сказали друг другу: пойдем в Вифлеем и посмотрим, что там случилось, о чем возвестил нам Господь. И поспешивши пришли, и нашли Марию и Иосифа и Младенца, лежащего в яслях”.

Вифлеемская история неисчерпаема. Мы восхищаемся жертвой Спасителя, Который сменил небесный престол на ясли в хлеву, а окружение восхищавшихся Им ангелов – на животных в стойле. Его присутствие является живым укором человеческой гордыне и самонадеянности. Однако это было всего лишь началом Его удивительного жертвенного пути. Для Сына Божьего было бы бесконечным унижением принять человеческую природу даже тогда, когда Адам еще не согрешил в Едеме. А ведь Иисус принял человеческое естество, когда оно было отягощено четырьмя тысячелетиями греха. Как и каждый сын Адама, Он попал под действие закона наследственности. Как проявляется этот закон, видно из истории Его земных предков. И с такой наследственностью Он пришел разделить наши горести, наши искушения и подать нам пример безгрешной жизни.

Сатана возненавидел Христа еще на небе за Его высокое положение в Царстве Божьем. Низвергнутый с неба, он возненавидел Его еще больше. Он ненавидел Того, Кто отдал Самого Себя, чтобы искупить грешный род. Ведь Бог допустил, чтобы Сын Его беспомощным младенцем, подверженным слабости человеческой, пришел в тот мир, где сатана претендовал на владычество. Господь допустил, чтобы Его Сын столкнулся со всеми опасностями наравне со всяким человеком и допустил, чтобы Он боролся, как борется каждое земное дитя, рискуя потерпеть поражение и обречь себя на вечную гибель.

Каждый отец беспокоится о своем сыне. Он вглядывается в лицо своего малыша, трепещет при мысли об опасностях, с которыми тому придется встретиться в жизни. Он готов заслонить свое дорогое дитя от сатанинской силы, оградить его от искушения и испытаний. Бог же отдал Сына Своего единородного на еще более жестокое испытание ради нас. Вот любовь! Изумляйтесь, небеса! Удивляйся, земля!

Подготовила И. Беднякова
Евангелие от Луки 2:1-20

24 декабря 1971 года
Стихотворение Иосифа Бродского

V.S. В Рождество все немного волхвы. В продовольственных слякоть и давка. Из-за банки кофейной халвы производит осаду прилавка грудой свертков навьюченный люд: каждый сам себе царь и верблюд. Сетки, сумки, авоськи, кульки, шапки, галстуки, сбитые набок. Запах водки, хвои и трески, мандаринов, корицы и яблок. Хаос лиц, и не видно тропы в Вифлеем из-за снежной крупы. И разносчики скромных даров в транспорт прыгают, ломятся в двери, исчезают в провалах дворов, даже зная, что пусто в пещере: ни животных, ни яслей, ни Той, над Которою — нимб золотой. Пустота. Но при мысли о ней видишь вдруг как бы свет ниоткуда. Знал бы Ирод, что чем он сильней, тем верней, неизбежнее чудо. Постоянство такого родства — основной механизм Рождества. То и празднуют нынче везде, что Его приближенье, сдвигая все столы. Не потребность в звезде пусть еще, но уж воля благая в человеках видна издали, и костры пастухи разожгли. Валит снег; не дымят, но трубят трубы кровель. Все лица как пятна. Ирод пьет. Бабы прячут ребят. Кто грядет — никому непонятно: мы не знаем примет, и сердца могут вдруг не признать пришлеца. Но, когда на дверном сквозняке из тумана ночного густого возникает фигура в платке, и Младенца, и Духа Святого ощущаешь в себе без стыда; смотришь в небо и видишь — звезда.

Иосиф Бродский — «… ЖИЗНИ СЧЕТ НАЧНЕТСЯ С ЭТОЙ НОЧИ …»

Когда из-под пера Иосифа Бродского вышли эти строки, ему было двадцать три года. В том 1963-м он впервые открыл Библию. И написал своё первое стихотворение, посвящённое Рождеству Иисуса Христа. Потом их будет еще двадцать. Будут среди них и радостные, светлые, будут и наполненные горечью, печалью, одиночеством. Будет в его стихах и наполненность Духом Святым, будет и чувство богооставленности. Но уже в первом своем сочинении на эту тему Бродский провозглашает самое важное в христианстве — Христос есть Спаситель.

Спаситель родился в лютую стужу.
В пустыне пылали пастушьи костры.
Буран бушевал и выматывал душу
Из бедных царей, доставлявших дары.
Верблюды вздымали лохматые ноги.
Выл ветер. Звезда, пламенея в ночи,
Смотрела, как трёх караванов дороги
Сходились в пещеру Христа, как лучи.

После первого прочтения Библии родились сразу два маленьких рождественских стихотворения, лаконичных, как бы документальных. Написанные с перерывом в несколько дней, они будто рождены на одном дыхании.

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Звезда светила ярко с небосвода.
Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
Шуршал песок. Костёр трещал у входа.
Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
И тени становились то короче,
То вдруг длинней. Никто не знал кругом,
Что жизни счет начнется с этой ночи.
Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Крутые своды ясли окружали.
Кружился снег. Клубился белый пар.
Лежал младенец, и дары лежали.

В первом — рождение Спасителя, во втором — Бродский пытается воссоздать атмосферу Рождественской ночи: песок, снег, огонь костра, тени, пляшущие на стенах, и звезда, сияющая с небосвода. Эта звезда присутствует во всех рождественских стихах поэта. Для него это не только Знамение, возвестившее рождение Сына Божьего, но и взгляд Бога Отца, с любовью следящего за Сыном. В этой неразрывной связи Отца и Сына — вера Бродского в то, что Иисус не просто великий человек, а истинно — Сын Божий.
Этими стихами Иосиф Бродский начинает цикл, красной нитью прошедший через всё его творчество. Он говорит: “Каждый год, на Рождество, я стараюсь написать по стихотворению. Это единственный День рождения, к которому я отношусь более-менее всерьёз. Я стараюсь… таким образом поздравить Человека, который принял смерть за нас”.
2 году советское правительство вынуждает Иосифа Бродского покинуть СССР. С этого момента начинается новый период в творчестве поэта. 2 по 1987 годы в его лирике почти не присутствует рождественская тема. Всё его творчество того времени несёт на себе печать тоски, одиночества, отражает глубокий духовный кризис поэта. Не последнюю роль в этом сыграло то, что Бродский был изгнан из России, страны, которую он безгранично любил. Он не мог видеться с родителями, друзьями, его не печатали на родине. Хотя в Америке — чужой стране — его приняли, признали и оценили. Но время шло, и в конце восьмидесятых годов Бродского начали печатать в Советском Союзе. С тех пор рождественская тема возвращается в его поэзию.
В период с 1987 по 1996 годы Иосиф Бродский регулярно в канун Рождества пишет по стихотворению. Эта сюита, создававшаяся девять лет, наполнена любовью и светом. В первом из девяти — стихотворении “Рождественская звезда” — снова звучит тот мотив, которым завершился петербургский период: “…звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца”.
В каждое следующее стихотворение поэт вносит новые мотивы: победы христианства на земле (“Бегство в Египет”, 1988), страдания и Голгофского креста (“Колыбельная”, 1992), любви и покоя (“Не важно, что было вокруг…”, 1990), вечной жизни (“В воздухе — сильный мороз и хвоя”, 1994).
Последнее рождественское стихотворение “Бегство в Египет”(2), написанное Иосифом Бродским в декабре 1995 года, всего за месяц до смерти, как бы подытоживает всё созданное им на эту тему. Единство Бога-Отца и Бога-Сына, Спасение верой в Иисуса Христа — всё это для поэта было живо и реально.

Бегство в Египет (2)
В пещере (какой ни на есть, а кров!
Надёжней суммы прямых углов!),
В пещере им было тепло втроём;
Пахло соломою и тряпьём.
Соломенною была постель.
Снаружи молола песок метель.
И, припоминая его помол,
Спросонья ворочались мул и вол.
Мария молилась; костёр гудел.
Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
Младенец, будучи слишком мал,
Чтоб делать что-то ещё, дремал.
Ещё один день позади — с его
Тревогами, страхами; с “о-го-го”
Ирода, выславшего войска;
И ближе ещё на один — века.
Спокойно им было в ту ночь втроём.
Дым устремлялся в дверной проём,
Чтоб не тревожить их. Только мул
Во сне (или вол) тяжело вздохнул.
Звезда глядела через порог.
Единственным среди них, Кто мог
Знать, что взгляд её означал,
Был Младенец; но Он молчал.

Не только художественное отображение Рождественской темы в творчестве Иосифа Бродского, но и те любовь и вера, с которыми он всю свою жизнь писал о Спасителе, — уникальны для русской поэзии ХХ столетия и для русской литературы в целом.

Лидия Ивченко, газета «Для тебя»

Рождественские стихи Иосифа Бродского

Если хотите, это опять связано с Пастернаком. После его “стихов из романа” масса русской интеллигенции, особенно еврейские мальчики, очень воодушевились новозаветными идеями… за этим стоит совершенно замечательное культурное наследие… К этому можно еще добавить, что художественное произведение мешает вам удержаться в доктрине, в той или иной религиозной системе, потому что творчество обладает колоссальной центробежной энергией и выносит вас за пределы, скажем,того или иного религиозного радиуса. Простой пример: “Божественная комедия”, которая куда интереснее, чем то же самое у отцов церкви. То есть Данте сознательно удерживает себя в узде доктрины, но в принципе, когда вы пишете стихотворение, вы очень часто чувствуете, что можете выйти за пределы религиозной доктрины…”

И.Б.

Рождество 1963 года
Спаситель родился
в лютую стужу.
В пустыне пылали пастушьи костры.
Буран бушевал и выматывал душу
из бедных царей, доставлявших дары.
Верблюды вздымали лохматые ноги.
Выл ветер.
Звезда, пламенея в ночи,
смотрела, как трех караванов дороги
сходились в пещеру Христа, как лучи.
1963-1964
первая публикация — 1981, Нью-Йорк

Это первое стихотворение Бродского на рождественский сюжет. В последствии он почти на каждое Рождество будет писать по стихотворению, из которых составится книга «Рождественский стихи».

Рождество 1963
Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Звезда светила ярко с небосвода.
Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
Шуршал песок. Костер трещал у входа.
Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
И тени становились то короче,
то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
что жизни счет начнется с этой ночи.
Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Крутые своды ясли окружали.
Кружился снег. Клубился белый пар.
Лежал младенец, и дары лежали.
Январь 1964
первая публикация — 1981, Париж
В Рождество все немного волхвы…
V. S.
В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.
Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.
И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.
Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства —
основной механизм Рождества.
То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.
Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.
Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.
24 декабря 1971
***
Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве.
В эту пору — разгул Пинкертонам,
и себя настигаешь в любом естестве
по небрежности оттиска в оном.
За такие открытья не требуют мзды;
тишина по всему околотку.
Сколько света набилось в осколок звезды,
на ночь глядя! как беженцев в лодку.
Не ослепни, смотри! Ты и сам сирота,
отщепенец, стервец, вне закона.
За душой, как ни шарь, ни черта. Изо рта —
пар клубами, как профиль дракона.
Помолись лучше вслух, как второй Назорей,
за бредущих с дарами в обеих
половинках земли самозваных царей
и за всех детей в колыбелях.
1986
Рождественская звезда
В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь Матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была Звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях Ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
Звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.
24 декабря 1987
первая публикация — 1988, Париж
Бегство в Египет
…погонщик возник неизвестно откуда.
В пустыне, подобранной небом для чуда,
по принципу сходства, случившись ночлегом,
они жгли костер. В заметаемой снегом
пещере, своей не предчувствуя роли,
младенец дремал в золотом ореоле
волос, обретавших стремительно навык
свеченья — не только в державе чернявых,
сейчас, но и вправду подобно звезде,
покуда земля существует: везде.
25 декабря 1988
***
Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,
используй, чтоб холод почувствовать, щели
в полу, чтоб почувствовать голод — посуду,
а что до пустыни, пустыня повсюду.
Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,
огонь, очертанья животных, вещей ли,
и — складкам смешать дав лицо с полотенцем —
Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.
Представь трех царей, караванов движенье
к пещере; верней, трех лучей приближенье
к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал
(Младенец покамест не заработал
на колокол с эхом в сгустившейся сини).
Представь, что Господь в Человеческом Сыне
впервые Себя узнает на огромном
впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.
1989
***
Не важно, что было вокруг, и не важно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.
Во-первых, они были вместе. Второе,
и главное, было, что их было трое,
и всё, что творилось, варилось, дарилось
отныне, как минимум, на три делилось.
Морозное небо над ихним привалом
с привычкой большого склоняться над малым
сверкало звездою — и некуда деться
ей было отныне от взгляда младенца.
Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
способностью дальнего смешивать с ближним.
25 декабря 1990
Presepio (Ясли)
Младенец, Мария, Иосиф, цари,
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины
— все стало набором игрушек из глины.
В усыпанном блестками ватном снегу
пылает костер. И потрогать фольгу
звезды пальцем хочется; собственно, всеми
пятью — как младенцу тогда в Вифлееме.
Тогда в Вифлееме все было крупней.
Но глине приятно с фольгою над ней
и ватой, розбросанной тут как попало,
играть роль того, что из виду пропало.
Теперь Ты огромней, чем все они. Ты
теперь с недоступной для них высоты
— полночным прохожим в окошко конурки
из космоса смотришь на эти фигурки.
Там жизнь продолжается, так как века
одних уменьшают в объеме, пока
другие растут — как случилось с Тобою.
Там бьются фигурки со снежной крупою,
и самая меньшая пробует грудь.
И тянет зажмуриться, либо — шагнуть
в другую галактику, в гулкой пустыне
которой светил — как песку в Палестине.
Декабрь 1991
Колыбельная
Родила тебя в пустыне
я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя.
В ней искать тебя напрасно.
В ней зимой
стужи больше, чем пространства
в ней самой.
У одних — игрушки, мячик,
дом высок.
У тебя для игр ребячьих —
весь песок.
Привыкай, сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
в ней тебе.
Я тебя кормила грудью.
А она
приучила взгляд к безлюдью,
им полна.
Той звезде, на расстояньи
страшном, в ней
твоего чела сиянье,
знать видней.
Привыкай, сынок, к пустыне.
Под ногой,
окромя нее, твердыни
нет другой.
В ней судьба открыта взору
за версту.
В ней легко узнаешь гору
по кресту.
Не людские, знать, в ней тропы!
Велика
и безлюдна она, чтобы
шли века.
Привыкай, сынок, к пустыне,
как щепоть
к ветру, чувствуя, что ты не
только плоть.
Привыкай жить с этой тайной:
чувства те
пригодятся, знать, в бескрайне
пустоте.
Не хужей она, чем эта:
лишь длинней,
и любовь к тебе — примета
места в ней.
Привыкай к пустыне, милый,
и к звезде,
льющей свет с такою силой
в ней везде,
точно лампу жжет, о Сыне
в поздний час
вспомнив, Тот, Кто сам в пустыне
дольше нас.
Декабрь 1992
25.XII.1993
Что нужно для чуда? Кожух овчара,
щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок
огрызок пространства и неба кусок.
И чудо свершится. Зане чудеса,
к земле тяготея, хранят адреса,
настолько добраться стремясь до конца,
что даже в пустыне находят жильца.
А если ты дом покидаешь — включи
звезду на прощанье в четыре свечи,
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.
1993
Бегство в Египет (2)
В пещере (какой ни на есть, а кров!
Надежней суммы прямых углов!),
в пещере им было тепло втроем;
пахло соломою и тряпьем.
Соломенною была постель.
Снаружи молола песок метель.
И, вспоминая ее помол,
спросонья ворочались мул и вол.
Мария молилась; костер гудел.
Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
Младенец, будучи слишком мал,
чтоб делать что-то еще, дремал.
Еще один день позади — с его
тревогами, страхами; с «о-го-го»
Ирода, выславшего войска;
и ближе еще на один — века.
Спокойно им было в ту ночь втроем.
Дым устремлялся в дверной проем,
чтоб не тревожить их. Только мул
во сне (или вол) тяжело вздохнул.
Звезда глядела через порог.
Единственным среди них, кто мог
знать, что взгляд ее означал,
был Младенец; но Он молчал.
Декабрь 1995

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *