Последние дни патриарха

Русская Православная Церковь

Пимен, Патриарх Московский и всея Руси (Извеков Сергей Михайлович)

Дата рождения: 10 июля 1910 г.

Дата смерти: 3 мая 1990 г. Дата хиротонии: 17 ноября 1957 г. Дата пострига: 4 октября 1927 г. День ангела: 27 августа

Страна: Россия Биография:

Будущий Патриарх Пимен (в миру Сергей Михайлович Извеков) родился 10 июля 1910 г. в городе Богородске Московской губернии (по другим данным, в селе Кобылино Бабичевской волости Малоярославецкого уезда Калужской губернии) в семье служащего.

В отроческие годы в праздничные и свободные от учебы дни любил бывать в храме, где часто читал и пел на клиросе, а также иподиаконствовал у епископов Богородских Никанора и Платона. В 1923 г. Сергея, обладавшего прекрасным голосом, пригласили в архиерейский хор собора.

В 1925 г. после окончания школы переехал в Москву и в конце того же года в Сретенском монастыре принял постриг в рясофор с именем Платон. В этот период жизни инок Платон управлял церковными хорами в московских храмах.

4 октября 1927 г. в пустыни Параклит (Святого Духа) близ Троице-Сергиевой лавры 17-летний инок Платон был пострижен в монашество с именем Пимен в честь преподобного Пимена Великого.

16 июля 1931 г. архиепископом Звенигородским Филиппом (Гумилевским) монах Пимен был рукоположен во иеродиакона, в январе 1932 г. — во иеромонаха. В течение нескольких лет проходил пастырское служение в Москве.

В 1932 г. был призван на два года для несения срочной службы в РККА в одной из частей в Белоруссии.

По некоторым сведениям, иеромонах Пимен не принял «Декларацию» митрополита Сергия (Страгородского) и до 1945 г. не состоял в общении со структурами в юрисдикции митрополита Сергия.

Точных сведений о жизни иеромонаха Пимена в 1932-45 гг. нет, существуют различные версии его биографии. Согласно одной из них, дезертировал, жил по подложным документам в Москве, был осужден по обвинению в дезертирстве и до осени 1941 г. отбывал наказание на строительстве канала Москва-Волга и в ссылке в Узбекской ССР. В 1944 г. был осужден на 10 лет, отбывал ссылку в Воркуте; в 1945 г. амнистирован в связи с победой над Германией. Согласно другой версии, в 1934 г. был арестован за нарушение закона об отделении Церкви от государства и осужден на три года лишения свободы; отбывал срок на строительстве канала Москва-Волга в городе Химки Московской области. После окончания срока в 1937 г. был выслан в город Андижан Узбекской ССР, где до начала Великой Отечественной войны заведовал домом санитарного просвещения. В июне 1941 г. был призван в действующую армию.

Окончание Великой Отечественной войны застало иеромонаха Пимена священником Благовещенского собора в Муроме. В соборе он служил до 1946 г. Затем продолжал свое служение в Одесской епархии в должности казначея Одесского Ильинского монастыря, помощника благочинного монастырей епархии, преподавал в Одесской духовной семинарии, исполнял другие послушания.

Вскоре переведен в Ростовскую епархию, где до 1949 г. занимал должность секретаря епископа, члена епархиального совета, ключаря кафедрального собора Рождества Пресвятой Богородицы.

Указом Святейшего Патриарха Алексия I в 1949 г. назначен наместником Псково-Печерского монастыря; весной 1950 г. митрополитом Ленинградским Григорием возведен в сан архимандрита.

В 1954-1957 гг. — наместник Троице-Сергиевой лавры. Так же, как и в Печерском монастыре, провел здесь крупные реставрационные работы в соборах, заботился о благоустройстве лавры.

17 ноября 1957 г. в Успенском кафедральном соборе г. Одессы хиротонисан во епископа Балтского, викария Херсонской епархии. В конце того же года назначен епископом Дмитровским, викарием Московской епархии.

В июле 1960 г. епископ Пимен был назначен управляющим делами Московской Патриархии, в ноябре возведен в сан архиепископа и введен в состав Священного Синода.

16 марта 1961 г. назначен на Тульскую кафедру с оставлением за ним должности управляющего делами Московской Патриархии. 14 ноября того же года назначен митрополитом Ленинградским и Ладожским.

За период с 1959 по 1962 гг. владыке Пимену наряду с основными обязанностями поручалось временное управление Луганской, Смоленской, Костромской и Тамбовской епархиями. Архиепископ Пимен состоял председателем Хозяйственного управления Московского Патриархата, настоятелем московского Богоявленского кафедрального собора. В октябре 1963 г. стал митрополитом Крутицким и Коломенским.

После кончины Патриарха Алексия I в 1970 г. митрополит Крутицкий и Коломенский Пимен в соответствии с «Положением об управлении Русской Православной Церковью» вступил в должность Патриаршего местоблюстителя.

30 мая 1971 г. открылся Поместный Собор. 2 июня, в заключительный день работы Собора, открытым голосованием митрополит Пимен был единогласно избран Патриархом Московским и всея Руси. Интронизация сосотоялась на следующий день, 3 июня, в Богоявленском кафедральном соборе в Елохове г. Москвы.

Патриарх Пимен проявлял неустанную заботу о духовных школах, церковной издательской деятельности. Благоустраивались и открывались храмы и монастыри. Служение Первоиерарха было посвящено защите Церкви Христовой, древних традиций монашеской жизни, расширению влияния православной культуры в России и в мире. Одной из важнейших сторон деятельности Патриарха Пимена, начатой с первых же дней Патриаршества, было укрепление отношений между Православными Церквами разных стран. Многочисленные визиты Святейшего Патриарха Пимена и его братские встречи как за рубежом, так и на родине с Предстоятелями Православных и других христианских Церквей, а также с видными государственными и общественными деятелями различных стран послужили на благо Святого Православия.

В годы Первосвятительского служения Святейшего Патриарха Пимена Россия переживала серьезные исторические перемены. В июне 1988 г. Святейший Патриарх Пимен возглавил торжества, посвященные 1000-летию Крещения Руси, и Поместный Собор Русской Православной Церкви. Стало возможным более активное участие религиозных деятелей в жизни общества, и в 1989 г. Патриарх Пимен был избран народным депутатом.

Предстоятель участвовал в праздновании 400-летия установления Патриаршества на Руси, посетив осенью 1989 г. Успенский собор Московского Кремля и совершив панихиду у гробниц Российских Патриархов и молебен новопрославленным святителям Иову и Тихону. После длительного перерыва верующие могли открыто совершить молитву в главном соборе Русской Церкви и приложиться к мощам святителей.

Скончался 3 мая 1990 г. на 80-м году жизни, похоронен в крипте Успенского собора Троице-Сергиевой лавры возле могилы его предшественника, Патриарха Алексия I.

***

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен: к столетию со дня его рождения и двадцатилетию со дня блаженной кончины

Бакунина Э. Последние дни патриарха Тихона (Воспоминания врача)

Разбивка страниц настоящей электронной статьи соответствует оригиналу.

Э. БАКУНИНА

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПАТРИАРХА ТИХОНА

(Воспоминания врача)

Меня часто расспрашивают о последних днях и смерти патриарха Тихона, скончавшегося в нашей лечебнице, в Москве, на Остоженке. Этот интерес понятен, если только не ждать от врача каких-нибудь «политических разоблачений», в связи с толками όзавещании покойного патриарха. Для нас патриарх был больным старым человеком, почти обреченным, или, как он был записан в больничной книге, «гражданином Беллавиным», здоровье которого требовало отдыха от всяких дел и тяжелых вопросов. Поэтому никаких с ним бесед, кроме обычных житейских — об его самочувствии, о необходимости для него беречься — мы никогда не заводили; не склонен был к этому и сам наш больной. Неуместны были бы и какие-нибудь догадки об иной стороне его жизни, — по случайным его словам или по намекам окружавших его лиц. Поэтому и рассказать о нем я могла бы только как врач о пациенте, около трех месяцев пробывшем под его постоянным врачебным наблюдением.

Конечно, патриарх Тихон не был рядовым больным; исход его болезни тревожил и Москву и всю Россию, и этого исхода ждали не только люди, ему преданные, но и полицейские власти. Это заставляло нас уже не для собственного, а для общественного успокоения, во всех, даже пустяшных с медицинской точки зрения случаях (как, например, зубная боль), обращаться к консультации других врачей и разделять с ними ответственность за состояние больного. С другой стороны, именно это особое положение больного, его высокий духовный сан, часто не давало возможности подвергнуть его строжайшему режиму; свои обязанности главы церкви он ставил выше забот о здоровье, и с этим приходилось мириться в тех случаях, когда не удавалось убедить его беречь свои силы. К сожалению, нельзя было убедить бережнее относиться к немощам старого и тяжко больного человека его окружение, главным образом имевшее к нему постоянные дела духовенство, и еще менее — агента и следователей ГПУ. Тут, в российских условиях, мы были бессильны. Возможно, что полный покой продлил бы на год-два жизнь патриарха Тихона; но сам он говорил, что «належаться» он еще успеет, что бросить дела он не имеет права.

97

Таким образом, в моих воспоминаниях о патриархе не может быть ничего сенсационного. Это просто — история последнего» периода его болезни и той стороны его общественного служения, которая была видна и нам, относившимся к нему, как к трудному пациенту, слишком мало о себе заботившемуся. Эти воспоминания я кратко записала, исполняя настоятельную просьбу нескольких лиц.

* * *

Поздно вечером 12 января 1925 г. в нашу лечебницу на Остоженке зашел знакомый врач и спросил меня, можем ли мы принять к себе больного с тяжелыми сердечными припадками, нуждающегося в серьезном лечении и внимательном уходе. Я ответила, что можем, но, ввиду тяжкого заболевания, не в общую, а в отдельную палату.

— Значит, можно привезти больного завтра?

— Привозите.

— Этот больной — патриарх Тихон.

— Почему же вы сразу не сказали?

— Боялся, что не примете.

И доктор рассказал мне, что сегодня же должны были перевезти пат. Тихона в одну частную лечебницу, где была занята для него комната, но вчера вечером оттуда позвонили и сказали, что боятся его принять. На патриарха это так подействовало, что он отказался переезжать куда-нибудь из Донского монастыря, и врачам пришлось настоятельно требовать, а близким долго уговаривать больного, чтобы он согласился на новую попытку найти для него лечебницу. Что помощь патриарху Тихону была сопряжена с известным риском — в том вряд ли могло быть сомнение; больницы боялись, что их закроют за это. На опыте своей лечебницы нам пришлось впоследствии убедиться, что опасение это было не напрасно.

О том, что патриарх Тихон очень болен, в Москве было известно; его положение стало серьезным после того, как в Донском монастыре, в одной из комнат отведенного ему помещения, неизвестными лицами был убит его келейник, как говорили — по ошибке, вместо самого патриарха. Патриарх еще не был очень старым, — в нашей лечебнице ему исполнилось шестьдесят лет,но жизнь в постоянной тревоге, домашний арест в монастыре, которому он был подвергнут, и, в особенности, толпа посетителей, отказывать которым в приеме он не хотел и не мог, — тяжко

98

отзывались на его сердечной болезни. Было важно подвергнуть его больничному режиму и создать часы обязательного отдыха, который был ему необходим, и внимательному наблюдению и лечению, которое единственно могло продлить его жизнь. Кроме давнего хронического воспаления почек и общего склероза, за последнее время у него появились припадки грудной жабы, особенно участившиеся после происшедшего у него на глазах убийства.

Привезли патриарха на следующий день. Высокого роста, прямой, седой, очень худой, на вид — гораздо старше своих лет. Несмотря на плохое состояние, он хорошо собой владел, ни на что не жаловался, хотя видно было, что очень нервен и возбужден. Приехал он на своем постоянном извозчике; с ним прибыли два его келейника, один — бесцветный монашек, другой — светский, сын его друзей.

Постоянными врачами патриарха были проф. К. и его ассистент доктор П. Оба продолжали навещать его и в лечебнице. После их консультации с врачами лечебницы, патриарху был предписан полный покой, ванны и укрепляющее лечение.

Мы поместили его в небольшой светлой комнате, которая ему понравилась, придав ей, по возможности, «домашний» вид. Комната белая, с окном, выходящим в сад, с видом на Зачатьевский монастырь. Белая тюлевая занавеска, покойное кожаное кресло, небольшой письменный стол. Было воспрещено пускать к больному посетителей без разрешения врачей.

Больной был особенно доволен, что его окно выходит в сад. Когда наступила весна, он любовался видом на монастырь и говорил:

— Вот хорошо! И зелени много, и птички.

Были у него свои иконы, стоявшие на маленьком столике, покрытом скатертью, и перед ними лампадка. На стене висела единственная картина: два мальчика смотрели с моста вдаль.

Когда он чувствовал себя лучше, то много читал, сидя в кресле у кровати. Читал Тургенева, Гончарова и «Письма Победоносцева».

В облачении, белом клобуке и с посохом патриарх казался очень видным и торжественным. Обычно его водили под руки, делая это не столько ввиду его слабости (он был еще достаточно бодр), сколько как бы для почета. Честь выводить его приняли на себя одна из сиделок и муж кастелянши, относившиеся к нему с величайшим вниманием и исключительной заботливостью. Но

99

когда патриарх лежал или сидел в кресле в своей комнате, он сразу превращался в больного и жалкого старичка. Здесь он надевал старый и потертый зеленоватый подрясник, устраивался поудобнее и, видимо, радовался возможности посидеть одному и воспользоваться столь редким для него досугом.

Из наших врачебных предписаний труднее всего было соблюсти самое главное и важное — покой для больного. Со дня переезда его в лечебницу не было отбоя от посетителей, одни из которых приходили по делам, другие — навестить патриарха. Были такие, «не пустить» которых было очень трудно. На другой же день явился в лечебницу Тучков, заведующий отделом ГПУ, за которым числился патриарх. Вызвал меня и потребовал свиданья с «гражданином Беллавиным», Тучков — среднего роста, плотный, крепко скроенный и сшитый полуинтеллигент, обходительный и достаточно развязный. Я сказала ему, что видеть больного сейчас нельзя, так как врачами предписан ему полный покой; всякое волнение для него опасно.

— А что, разве патриарх опасно болен?

— Грудная жаба всегда опасна, а кроме того, у него болезнь почек.

— Так что он может у вас скапутиться?

Я ответила, что при такой болезни патриарх может умереть от сердечного припадка.

— Как же вы не побоялись принять его в лечебницу? Ведь если он у вас умрет, фанатики могут обвинить вас в том, что вы способствовали его смерти.

Объяснила Тучкову, что смерть пациента всегда тяжела, и что нередко близкие винят в смерти не болезнь, а лечивших врачей. И все-таки мы должны принимать в лечебницу всех, кому нужна медицинская помощь и уход. Впрочем, нам не приходится опасаться таких обвинений со стороны лиц, близких к патриарху; наша лечебница достаточно в Москве известна.

— А чем вы его кормите?

— Даем то, что предписано врачами.

— Ну, а со стороны ему ничего не приносят?

— Со стороны мы разрешаем ему принимать только фрукты.

— А, это хорошо, что вы со стороны не принимаете.

Не знаю, насколько была искренна такая заботливость Тучкова; боялся ли он возможных случайностей, или только хотел узнать, насколько бережно охраняется патриарх в лечебнице.

100

На этот раз на немедленном личном свидании он не настаивал, и приехал снова только через два дня, когда патриарх мог его принять.

Но нелегко было оберегать патриарха и от других посетителей, в особенности, от приходивших к нему по делам церкви — от митрополита Петра Крутицкого и других. Только две первые недели нам удавалось ограничивать их визиты, часто — вопреки просьбам самого больного. Позже, когда он немного оправился и особенно когда он стал выходить, эти визиты были ежедневными и явно для него утомительными. Но патриарх считал своей обязанностью лично вникать во все дела, подлежащие его ведению.

За эти две первые недели патриарх Тихон очень отдохнул и, насколько мог в его положении, поправился. Он видимо наслаждался своим покоем и предписанным ему режимом. Нервное возбуждение улеглось, и частые анализы показывали, что улучшилось состояние почек. Сам он не раз говорил, что чувствует себя гораздо лучше и бодрее. Врачей принимал всегда с ласковостью и охотой, любил поговорить, пошутить. К персоналу лечебницы относился с исключительной приветливостью — и к нему относились с тем большим почтением и предупредительностью. Во всех своих нуждах старался обходиться помощью Кости, своего светского келейника, к уходу которого он очень привык. Бывший при нем монашек заботился о нем меньше; так, например, он нередко пускал к патриарху посетителей без нашего ведома и даже вопреки запрещению.

В разговорах с патриархом мы старались не подымать никаких волнующих его вопросов. Сам он говорил на темы, посторонние его болезни, всегда в шуточной форме. С моим мужем, доктором, говаривал подолгу о предметах посторонних; в беседе со мной упомянул однажды о живоцерковниках, но сейчас же свел на шутку, чтобы не продолжать разговора на эту тему.

Мы, все врачи, очень просили больного продолжить строгий режим и дольше не заниматься делами, но убедить его не удалось. На третью неделю пребывания в лечебнице он уже ежедневно принимал Петра Крутицкого, своего ближайшего помощника, а также часто вдову его убитого келейника, которой он многим помогал. Эти визиты всегда его очень утомляли. Но и помимо них приходило много людей по делам, за советами, за благословением, за помощью, просто навестить. В приемной была всегда толпа, которую приходилось убеждать дать больному покой. Дважды приходили к нему депутации от рабочих фабрики, бывшей Про-

101

хорова, и какой-то другой. Приносили ему подарки. Рабочие поднесли ему пару хороших сафьяновых сапог на белом кроличьем меху, в которых позже он всегда выезжал на церковные службы и которыми очень гордился. В морозную зиму эти сапоги были для него, действительно, спасением. От другой рабочей депутации он получил церковное облачение.

Петра Крутицкого патриарх, по-видимому, не очень долюбливал, хотя в приеме ему никогда не отказывал. Это был высокий, тучный, пышноволосый, грубоватый и довольно неприятный в обращении человек. Говорили, что патриарх недолюбливал его за то, что он слишком настойчиво добивался перед ним поста московского митрополита и почти вынудил у патриарха это назначение. Петра Крутицкого монашек пускал часто без разрешения, как и других архиереев. Бороться с этим нарушением предписанного режима было очень трудно, сам же патриарх не протестовал и не жаловался.

Заходили к патриарху и наши больные; их посещения его не волновали и, напротив, очень ему нравились; он сам расспрашивал про больных и интересовался их судьбой. Помню, что одна наша больная очень боялась предстоявшей ей тяжелой операции; перед самой операцией попросилась к патриарху поговорить, и мы ей разрешили. От патриарха она вернулась совершенно успокоенной: он поговорил с ней ласково, уверенно и утешительно. Это была помощь патриарха врачам. Каждый хирург знает, как облегчает его работу спокойствие и полное доверие больного.

Несколько раз был у патриарха Тихона чекист Тучков. Когда он заходил, патриарх отсылал всех. Однажды он рассказал, что Тучков неоднократно предлагал ему уйти на покой — уехать куда-нибудь на юг.

— Что на покой… Успею належаться, а пока нужно работать!

Так же он отвечал и нам, когда мы уговаривали его отдохнуть подольше и не выезжать по приглашению на церковные службы.

— Нет, поехать надо. Работать нужно! Если так подолгу не показываться, так и забудут меня.

Не останавливали его и холода. На уговоры отвечал, показывая на теплые сапоги, подаренные ему рабочими:

— А вон они стоят. С ними никакой холод не страшен.

Приезжал в больницу следователь ГПУ и долго допрашивал патриарха. Перед визитами Тучкова и следователя патриарх волновался, но старался шутить; говорил:

102

— Вот завтра приедет ко мне «некто в сером».

О допросе и о разговорах с Тучковым никогда ничего не рассказывал.

Едва немного оправившись, патриарх стал принимать много народа и выезжать на церковные службы, обычно — к обедне, но иногда и ко всенощной. Во время его службы церкви были всегда переполнены, и при выходе патриарх долго не мог пробраться к своему экипажу. Каким-то образом верующие во всей Москве узнавали о том, когда и где служит патриарх; никаких публикаций, конечно, не могло быть. Служил он в церкви Воскресенья {рядом с нашей лечебницей, на Остоженке), иногда у Бориса и Глеба; особенно много народа собиралось, когда он служил в Замоскворечье, на Якиманке, а также на Елоховской. Чаще служил в Донском монастыре, а на первой неделе великого поста провел там пять дней в ежедневной службе.

С церковных служб возвращался всегда в крайнем утомлении; вероятно, утомляла его не столько служба, сколько толпа, встречавшая и провожавшая его и подходившая под благословение. Эта толпа стояла не только у храмов, но и у дверей нашей лечебницы, когда ожидался его выезд.

Не было никаких способов воспрепятствовать этим выездам больного. На наши советы и возражения он отвечал одним словом «нужно» и, конечно, сам сознавал, что окончательно губит свое (Слабое здоровье. Все, что мы могли делать, это — хотя бы в самой лечебнице по возможности охранять его покой и следить за его лечением. И наблюдения и исследования показывали, что в состоянии его здоровья произошло ухудшение, и значительное: плохая деятельность почек, постоянная усталость и недомогание. Особенно плохо он себя почувствовал после открытия заседаний Синода, откуда он вернулся поздно вечером. Как нам рассказывали, на патриарха угнетающе подействовала создавшаяся там обстановка. Он почувствовал себя совершенно одиноким, так как всех близких ему людей, на которых он надеялся опереться, своевременно удалили из Москвы.

Незадолго до смерти у патриарха разболелись зубы. Его беспокоили два корешка, и он хотел их удалить. Был приглашен к нему врач В., который и удалил ему, под новокаином, несколько корешков. После этого у него распухла десна, и опухоль распространилась к глотке. Хотя ему было больно не только глотать, но и говорить, — он все-таки выехал служить обедню, а, вернувшись, рассказывал мне, что последние возгласы произносил с боль-

103

шим трудом. Тут только удалось убедить его прекратить выезды, пока не пройдут боли. Опасаясь каких-нибудь осложнений, мы пригласили на консультацию врачей-специалистов по горлу, проф. С., доктора Г. Строго говоря, это местное заболевание было настолько пустяшным, что к консультации мы прибегли только потому, что это был патриарх Тихон. Врачи не нашли ничего серьезного и предписали покой и лечение ингаляциями и полосканиями. Крайняя слабость патриарха объяснялась общим тяжелым состоянием и крайним нервным утомлением. Правда, за три месяца пребывания в лечебнице у него не было припадков грудной жабы,. — но организм был совершенно расстроен, и надеяться было· можно лишь на некоторое продление его жизни, а не на излечение.

Так как патриарх продолжал жаловаться на горло, мы вторично созвали консультацию специалистов, причем все врачи подтвердили, что в этой области ничего опасного и серьезного нет.

Эта консультация состоялась 6-го апреля вечером, в день смерти патриарха.

Узнав о предстоящей консультации, к патриарху пришел митрополит Петр Крутицкий. Келейник пустил его, но так как митрополит долго не уходил и о чем-то горячо говорил с патриархом, то келейник вызвал меня и сказал, что патриарх взволнован, страшно утомлен беседой и чувствует себя очень плохо. Чтобы прекратить это, я пошла к больному и у его дверей встретила Петра Крутицкого, спешно выходившего с какими-то бумагами.

После консультации патриарх вышел в столовую, которая была рядом с его комнатой, потом сказал, что хочет лечь, а так как боится, что не будет спать, то просит вспрыснуть ему морфий. Когда он боялся сердечного припадка, он иногда прибегал к этому средству и очень в него верил. Вероятно, на этот раз он чувствовал приближение последнего припадка; его келейник после рассказывал мне, что крайне утомленный патриарх делал какие-то· странные движения руками, как всегда у него бывало перед припадками. Заметив это, келейник посоветовал ему лечь сразу, но он ответил:

— Успею, Костя, належаться. Ночка будет долгая, ночка будет темная.

Своего келейника он знал с его детства и всегда называл уменьшительным именем.

С моего разрешения сестра вспрыснула больному морфий. Позже я выходила к нему. Он успокоился, сказал, что теперь чувствует себя хорошо и надеется заснуть.

104

К полуночи я ушла к себе на квартиру, которая помещалась в том же доме, но скоро за мной прислали, так как больному опять сделалось очень плохо. Прибежав, я застала патриарха в припадке грудной жабы. Он был очень бледен, уже не мог говорить, и только показывал рукой на сердце. В глазах был смертельный ужас. Пульс еще был, но тотчас же стал исчезать. Вспрыскивания камфары и кофеина не произвели никакого действия.

Через несколько минут патриарх скончался. Кроме меня, при этом присутствовали: сестра отделения, дежурный келейник и доктор Щ., живущий рядом, которого вызвали по телефону. Было около 12 часов ночи.

* * *

Послали немедленно за митрополитом Петром и дали знать по телефону в Донской монастырь.

Едва явился Петр, как вслед за ним приехал Тучков и с ним два человека. Очевидно, наш телефон был соединен с ГПУ, так как Тучкову никто из лечебницы не звонил. Когда кто-то из врачей спросил Тучкова, как узнал он о смерти патриарха, Тучков только улыбнулся и ничего не ответил.

Вызвали меня, и Тучков подробно расспросил, как все произошло, какие лекарства давали патриарху, и кто к нему заходил. Затем приехавшие поднялись в палату покойного, выразили удивление, что он очень бледен, а один из компании Тучкова внимательно осмотрел шею патриарха — как смотрят, когда хотят определить, нет ли признаков задушения. По-видимому, это был врач.

Весть о смерти патриарха разнеслась по Москве в ту же ночь. Звонки были беспрерывны. Запрашивали милицейские участки, редакции газет, частные лица, духовенство. Много духовных лиц сейчас же явилось в лечебницу, и некоторые предложили тут же ночью перенести тело патриарха в соседнюю церковь, чтобы на утро торжественно доставить его в Донской монастырь. Не решаясь сделать это самостоятельно, запросили ГПУ и получили категорический отказ. Мало того, по распоряжению ГПУ была вытребована карета скорой медицинской помощи для перевозки тела в Донской монастырь. При этом произошла такая сцена. В «Скорой помощи» в доставке кареты отказали:

— Мы перевозим больных, а не мертвых.

105

Агент ГПУ вызвал какой-то номер телефона, рассказал об отказе и попросил собеседника:

— Надави!

Тот, очевидно, «надавил», и вскоре карета была подана.

Когда тело патриарха увезли, его комната была опечатана. Несколькими днями позже приехал Тучков и в присутствии администрации лечебницы и митрополита Петра произвел опись вещей. Среди вещей были найдены 4000 рублей, которые Тучков взял со словами:

— Они нам пригодятся.

Это были деньги, собранные прихожанами и отданные патриарху. Лежали они в корзиночке около кровати, и патриарх говорил мне про них:

— Вот хотят прихожане устроить мне домик, собрали деньги. А то в монастыре помещение низкое, тесное и очень неудобное. Как соберется много народу —· дышать нельзя.

Любимые сапожки патриарха, подарок рабочих, взял себе митрополит Петр.

В Донском монастыре, где тело патриарха было выставлено в течение четырех дней, днем и ночью толпился народ. Живая очередь запрудила всю Донскую улицу. В день похорон к монастырю лился людской поток почитателей покойного, и были в толпе люди всех классов и возрастов. Самый монастырь был черен от людей: был занят весь двор, лестницы, приступки, ниши стен.

Вынос тела и погребение окончились в 4 часа дня.

В газетах о смерти патриарха был напечатана маленькая заметка петитом среди остальной хроники. Было сказано, что похороны патриарха привлекли мало публики, причем бросилось в глаза «полное отсутствие среди этой публики рабочих и крестьян».

Тучков был прав, когда спрашивал, — как мы не боимся принять в лечебницу тяжело больного патриарха. Смерть его наполнила Москву самыми смутными и нелепыми слухами. Говорили, что врач, вырывая ему корешки зубов, вспрыснул какой-то яд вместо новокаина, путали фамилии лечивших патриарха врачей, распространяли слухи об аресте. Трудно было в этих слухах разобраться и понять, кого именно обвиняют и в чем.

Ко мне в лечебницу пришел некий Белавин, будто дальний родственник патриарха. Он был однажды и при патриархе, но тот не захотел его принять, сказав, что это вовсе не родственник, а

106

только его однофамилец. Этот Белавин явился спросить, почему тело патриарха не подверглось вскрытию. Ему объяснили, что когда причина смерти вполне ясна и понятна, то вскрытия не делают, и что патриарх умер в припадке грудной жабы.

— А уверены ли вы, что у него была грудная жаба?

Ему ответили, что сомнения быть не могло. Но, кажется, это его не убедило.

Вскоре после смерти патриарха было опубликовано в газетах его известное завещание. Решительно никто в Москве не хотел поверить, что патриарх его подписал добровольно и собственноручно; текст был писан не им, но на подлинности подписи газеты настаивали. Странно было то, что в одной газете при подписи стояла пометка «Донской монастырь», а в другой «Остоженка».

В завещании патриарх Тихон назначал своим заместителем Петра Крутицкого. Как-то невольно вспомнилась бумага, которую митрополит Петр вынес из комнаты патриарха за два часа до последнего рокового припадка, окончившего жизнь патриарха.

(«Последние Новости» № 3442, 14-9-1930.)

О последних днях земной жизни Святейшего Патриарха Пимена

Господи, благослови! Волею Божией мне, келейнику Святейшего Патриарха Пимена, бывшему старшему иподиакону Его Святейшества, а ныне архимандриту Сергию, суждено было присутствовать при блаженной кончине Святейшего Патриарха. За последние дни после похорон мне неоднократно приходилось рассказывать всем почитавшим Святейшего отца о его последних мгновениях. Но дни летят, и уже назначен срок Поместного Собора для выборов нового Патриарха, и поэтому, чтобы запечатлеть в памяти людей облик почившего, я и берусь за перо.

Из 19-ти лет патриаршего служения 17 я был в непосредственной близости к Святейшему Патриарху Пимену: иподиаконствовал на его богослужениях, сопровождал в поездках за границу и на отдых в Одессу или правительственный санаторий, бывал на высоких приемах в Кремле. Понятно, что за многие годы общения я хорошо узнал характер, интересы и привычки покойного.

Говорю об этом потому, что последние годы жизни Святейшего, когда старческая немощь стала проявляться все отчетливей, знание мельчайших подробностей повседневной жизни сослужило мне добрую службу. Характер у Святейшего был строгий, и если учитывать ту огромную ответственность за жизнь всей Русской Церкви, лежавшую на нем, то можно понять, как не просто было иногда решать вопросы повседневной жизни, которые во множестве часто вставали перед ближайшим окружением Патриарха. Поэтому я довольно скоро понял, что если какой-либо вопрос мне не удалось выяснить «по ходу дела», на службе либо в машине, то специально идти на прием к Святейшему ради его разрешения не имело смысла. Святейший не любил подобных «аудиенций», и это заставляло меня наперед продумывать очень многое. Если же я вовремя, «на ходу», ставил эти вопросы, то, как правило, они разрешались быстро и непринужденно.

Здоровье Святейшего стало заметно ослабевать после его поездки в Карловы Вары осенью 1985 года. Проявлялось это в слабости, которую врачи объясняли обострением сахарного диабета.

Уже тогда я стал думать о способе передвижения Святейшего. О коляске он и слышать не хотел, а ноги идти отказывались. Сразу замечу, что так до самой кончины он ни разу не сел в коляску, хотя кроме самодельных кресел на колесиках, сделанных мною в Лавре, были и фирменные, никелированные экземпляры заграничного производства. Выход был один: носить Патриарха в кресле на руках, что и сделали в первый раз в Московской академии на праздновании 75-летия Святейшего.

На людях Святейший шел сам маленькими шажками, поддерживаемый иподиаконами, и это занимало порой много времени, особенно за богослужением. До 1985 года Святейший служил часто, очень любил посещать чтимые московские святыни и престольные праздники. Проповеди его были, как правило, простыми и проникновенными. Всех покоряли его могучий, ясный голос, прекрасный слух и музыкальные способности.

Известно, что в молодые годы, будучи монахом пустыни Святого Духа Параклита при Троице-Сергиевой Лавре, он управлял хорами в московских храмах. Последний раз особенно проникновенно звучал голос Святейшего, когда он на Благовещение в 1988 году сольно пропел в Богоявленском соборе «Архангельский глас…». Был случай, когда перед Великим постом он также солировал в алтаре «Да исправится молитва моя…». Служить он любил, и поэтому физическая немощь, конечно, доставляла ему много неприятностей.

Если первые годы моего иподиаконства я бывал при Святейшем на службах, приемах, в поездках, то последние два с половиной года мне пришлось быть рядом с Патриархом неотлучно. Если я уезжал в Академию на занятия, где преподавал с 1980 года, то меня заменял либо мой брат Феодор, либо второй иподиакон отец Петр.

За здоровьем Святейшего постоянно следили врачи из кремлевской больницы. Они же регулярно направляли Патриарха в подмосковный санаторий, где нам приходилось иногда жить довольно долго. Случалось, что на большие праздники Святейший ехал служить из санатория, как это было и на Благовещение 1988 года.

Последний раз мы находились в санатории осенью 1988 года, приезжали в Москву лишь на день Ангела Святейшего — 9 сентября. Ходил Патриарх плохо, и мы по 3-4 часа сидели с ним в креслах на солнышке у входа в здание. Отдыхающие очень дружелюбно относились к Святейшему, со многими он был лично знаком. Были и такие, которые открыто брали у Святителя благословение и старались говорить с ним на церковные темы. После прошедшего празднования 1000-летия Крещения Руси авторитет Церкви и лично Патриарха заметно возрос.

Неожиданно в первых числах октября 1988 года врачи обнаружили у Патриарха опухоль кишечника и срочным порядком переправили нас в кремлевскую больницу, что на Ленинских горах. Там было сделано полное обследование больного, и поставлен самый мрачный диагноз. Требовалась немедленная операция. На заседание консилиума врачей были вызваны два члена Святейшего Синода, которым министр здравоохранения Чазов сообщил, что без операции Святейший проживет не более шести месяцев, и кончина его может быть мучительной.

Но приближался праздник преподобного Сергия. Святейший настоял, чтобы его отпустили в Лавру на праздник. Из больницы в Загорск машину Патриарха сопровождал автомобиль реанимации. Служить Святейший уже не мог, но приложился к мощам преподобного Сергия и проследовал в свои покои, где молился за праздничными службами, принимал гостей и возглавил официальный прием. Вечером того же дня мы вернулись в Патриархию, где нас ожидали врачи — профессора и академики во главе с министром Чазовым. В корректной форме Святейшему был объявлен диагноз и предложена операция, на что он ответил: «Лучше в гроб. Нет, категорическое нет!». Все мы очень переживали за Святителя, ибо видели, что операцию он может не перенести. Господь умудрил его: отказавшись от операции, он прожил еще более полутора лет и мирно, безболезненно отошел в путь всея земли.

Вскоре Святейший вновь посетил Лавру. В этот раз он приехал на престольный праздник Московской академии и семинарии — день Покрова Богородицы, преподал свое благословение духовным школам и последний раз разделил трапезу вместе с ректором и профессорами.

Еще несколько раз Святейший облачался в полное облачение и участвовал в праздничных богослужениях, пребывая в кресле на своем месте в алтаре собора и лишь на несколько минут поднимаясь и подходя к престолу. Так было на хиротонии наместника Лавры архимандрита Алексия (Кутепова); на всенощном бдении, когда Патриарх последний раз помазывал благословенным елеем молящихся; на Пасху 1989 года он возглавлял пасхальную заутреню и причастился Святых Христовых Тайн за ночной литургией.

Нам было видно, что болезнь прогрессирует, и силы оставляют старца. В марте, Великим постом, когда прошли шесть месяцев, названные врачами, положение здоровья стало действительно критическим. Думаю, не следует особо говорить, что вся Церковь постоянно возносит молитвы о своем Первосвятителе. С тех пор, как Святейший по немощи перестал выезжать в Патриарший собор на богослужения, службы стали регулярно совершаться в Крестовом храме братией Патриаршего дома.

По благословению Патриарха Великим постом 1989 года я был хиротонисан в иеромонаха с возведением в сан игумена в Троице-Сергиевой Лавре. С этого времени я тоже стал совершать литургии в Крестовом храме. Святейший постоянно находился в соседнем зале и таким образом мог молиться за всеми богослужениями. Когда ему стало особенно плохо, мы решили совершить таинство Елеосвящения. Служили собором, горячо молились, и Господь услышал наши молитвы и даровал Патриарху крепость сил еще на один год. По большим праздникам Святейший регулярно причащался Святых Тайн. Он надевал малое облачение и принимал Святые Тайны либо сам, если силы позволяли, либо из рук владыки Алексия. Несколько раз случалось и мне приобщать Святейшего на одре болезни.

На пасхальных днях Святейший окреп настолько, что стал сам выходить на воздух в сад, а однажды я его догнал уже в саду между цветущей сиренью. Мы прошли через двор, мимо гаражей и вошли в парадный подъезд. Скоро о прогулках Святейшего узнали и, воспользовавшись улучшением его здоровья, предложили ему посетить Кремль и зарегистрироваться, как народному депутату. Он не отказался. Чего стоила мне эта поездка, излишне говорить. Святейший дошел лишь только до парадного подъезда Георгиевского зала Кремлевского Дворца, а дальше его пришлось нести на стуле мне и одному сотруднику из охраны Кремля.

Сопровождал нас в этой поездке митрополит Питирим, который много помог по части протокола и прочего. Спаси его, Господи!

Но это был не последний выезд в Кремль. Господь судил Патриарху участвовать еще в праздновании 400-летия Патриаршества на Руси и посетить осенью 1989 года Успенский собор Московского Кремля, где были совершены панихида над гробницами Российских Патриархов и молебен новопрославленным святым: святейшим Иову и Тихону, патриархам Московским и всея Руси. По окончании молебна Святейший поздравил всех с великим торжеством, приложился к раке со святыми останками митрополита Петра и некоторое время находился в алтаре собора перед престолом. Затем иподиаконы пронесли его в специальном кресле вдоль стен собора, поочередно останавливаясь у святых рак святителей Ионы, Гермогена, Иова и Филиппа. На соборной площади Кремля Патриарха ждали многие московские богомольцы. Перед тем как сесть в машину Святейший преподал всем общее благословение.

Вообще осень 1989 года прошла для Святейшего довольно активно. На день своего Ангела (9 сентября) он выезжал в Данилов монастырь, где принимал гостей и дал праздничный обед; в день преподобного Сергия (8 октября) вновь посетил Лавру и последний раз благословил народ с балкона патриарших покоев.

Во время празднования 400-летия Патриаршества трижды посетил Свято-Данилов монастырь: открыл заседание Архиерейского Собора, участвовал в чине канонизации новопрославленных святых, закрыл заседание Собора и в день Покрова Богородицы благословил всех участников торжеств на праздничном приеме.

Вечером 12 октября посетил духовный концерт в концертном зале гостиницы «Россия».

Где бы ни появлялся в эти дни Святейший, москвичи с радостью и со слезами на глазах приветствовали его, сознавая, что может быть последний раз видят Первосвятителя Русской Церкви.

Последней речью-обращением Святейшего было его Рождественское поздравление по ТВ в программе «Добрый вечер, Москва!» и по всесоюзному радио. Голос Святейшего был уже слабым, но он прекрасно сознавал значение его патриаршего слова в эти праздничные и в то же время тревожные дни. Патриарх постоянно находился в курсе всех событий, происходящих в нашей стране, поэтому в Рождественском поздравлении он особо обратился с призывом хранить мир в нашем многонациональном Отечестве.

Наступил 1990 год, последний в жизни Патриарха. Когда силы посещали его, старец с палочкой тихонько ходил по Патриархии. Обычно он доходил один или со мной до Белого зала, молился и целовал образ Пресвятой Богородицы и оставался в зале на несколько часов в кресле возле иконы один.

Надо сказать, что одиночество никогда не тяготило его. Монах с 17-ти лет, он привык оставаться один на один с Богом.

Светские люди, посещавшие его, часто не могли его понять, им казалось, что Святейший чем-то озабочен, расстроен, что он «скучает». Но это не так. Многие годы наблюдая за Патриархом, я убедился, что он совершенно спокойно может часами сидеть один на природе, как это бывало в Одессе, и если когда и приглашал знаком сесть рядом с ним, то, как правило, беседы не получалось. Молился ли он про себя, думал ли о чем? Сказать трудно, но разговорчивый посетитель ему мешал, это было видно сразу.

Постепенно он становился все более молчаливым. Последние месяцы говорил односложно. Но я понимал его и так. Если вечером на пожелание ему «спокойной ночи» он не отвечал, то это значило, что он спать еще не собирается и, скорее всего, снова выйдет к столу или пойдет к иконе Богоматери. Как правило, мои догадки подтверждались. Бывало, я слышал «спасибо тебе, спокойной ночи» часа в 2 — 3 и тогда мог идти отдыхать. Но сон часто бежал от него, и тогда он не смыкал глаз до утра. Руки его перебирали четки, постоянно висевшие у изголовья постели.

Сердечную заботу о старце проявляли две монахини Мукачевского монастыря Зинаида и Ирина, постоянно находившиеся рядом и часто не смыкавшие очей круглые сутки. Они-то и говорили мне утром, что Святейший сегодня так и не спал.

Утром накрывался завтрак, и мы ждали Патриарха к столу. Последние месяцы кушал он плохо, и скоро его пищей остались лишь два сырых яйца и бульон, хотя на столе всегда было обилие различных деликатесов. Стараясь утешить старца, архиереи постоянно привозили и присылали ему с епархии свежие фрукты и даже заморские яства, которых прежде я никогда не видел. В последний год в декабре и январе из Парижа привозили свежие клубнику и малину. Но все это часто оставалось нетронутым.

Было время, когда Святейший принимал очень много лекарств: в гранулах, порошках, таблетках. Они явно надоели ему.

Примерно за год до кончины он категорически отказался от всех лекарств. Осталась лишь одно средство от диабета, которое я давал ему каждое утро по таблетке после святой воды и антидора. Врачи постоянно продолжали наблюдать его, делали анализы, собирались на консилиумы, чем доставляли ему немало беспокойства.

Наступил последний Великий пост в жизни Святейшего. Ежедневно на первой неделе Патриархия оглашалась великопостными песнопениями, читался Великий канон св. Андрея Критского. Бывало, Патриарх неукоснительно совершал сам все эти службы. Тысячи москвичей специально приезжали в Богоявленский собор и Троице-Сергиеву Лавру, чтобы услышать великолепное, поражающее до глубины души чтение Великого канона Святейшим отцом. В этом году канон читали клирики Патриаршего Крестового храма.

В среду и пятницу первой седмицы поста до слуха Святейшего доносились серебристые звуки детских голосов, исполнявших за Преждеосвященной Литургией «Да исправится…»

Начиная с этого времени дети воскресной школы при Богоявленском соборе стали регулярно участвовать за богослужениями в Крестовом храме Патриархии. Маленькие мальчики в стихарях пономарили и выходили со свечами, девочки пели за литургией и читали. Все это особенно оживляло богослужение и приносило всем радость.

По благословению Святейшего в один из великопостных дней в Крестовом храме был совершен монашеский постриг ближайшего сотрудника Патриарха о. Владимира Шишигина. Совершил постриг архиепископ Алексий (Кутепов), назвав новопостриженного Дионисием.

Первые три недели поста Святейший чувствовал себя сравнительно неплохо, тихонько ходил, подписывал множество документов и наградных грамот к празднику Святой Пасхи. В пятницу, 16 марта, было решено на следующий день выехать в Данилов монастырь и разделить радость праздника в честь преподобного Даниила Московского с братией монастыря.

Вечером в 11 часов я уложил Святейшего в постель и, пожелав хорошего отдыха, напомнил ему о планах завтрашнего дня. Но ночью меня срочно позвали к Святейшему. В час ночи монахиня Зинаида увидела, что Патриарх вновь сидит за столом и его сильно знобит. У него резко поднялась температура, что иногда случалось и раньше, и о поездке, конечно, теперь не могло быть и речи. Ночью я долго сидел у постели, держа его дрожащие руки в своих руках и предчувствуя, что это осложнение есть начало конца. Утром я служил литургию и приобщил Святейшего Святых Христовых Тайн.

После этого я дал ему жаропонижающее лекарство и уже не отходил от него.

Температура спала, но сильная слабость осталась, и с этого дня (17 марта) Святейший уже не мог самостоятельно вставать и ходить. Еще несколько дней он кушал сам, но скоро руки его ослабли, и я начал кормить его с ложечки. Дело осложнялось и тем, что надо было подписывать массу поздравлений и наград к празднику Пасхи. Святейший молчал и лишь глазами показывал, что у него еще есть силы и он готов немного поработать. Я клал перед ним документы и следил, как он все более слабеющей рукой ставил свою подпись. Но наступал момент, когда подпись уже нельзя было узнать, и тогда я благодарил Святейшего и предлагал ему отдохнуть и закончить работу в другой раз.

В один из этих дней Святейший последний раз возглавил заседание Священного Синода, на котором митрополит Ювеналий доложил об окончании работ по подготовке канонизации отца Иоанна Кронштадтского. Ближайший Поместный Собор нашей Церкви должен был причислить его к лику святых.

Приближалась Пасха. Общественные организации решили приурочить к этому празднику Неделю милосердия и попросили, чтобы Святейший по телевидению обратился к пастве с призывом активно принять участие в этом благом деле. Помимо меня была подготовлена речь и оговорено время съемок.

Кажется, была уже шестая неделя Великого поста. Я, конечно же, осознавал, что это мероприятие уже не по силам Святейшему, но в глубине сердца надеялся на чудо. Ведь представлялась еще возможность с экрана телевизора, может быть, последний раз, обратиться Патриарху к своей огромной многомиллионной пастве. Поэтому я надел на Святейшего парадную рясу, дорогую панагию и куколь и посадил его в Синодальном зале.

Пригласил корреспондентов и телевидение. Предварительно Святейший кивком головы дал понять, что согласен зачитать речь, которую я вслух несколько раз прочел ему. Включили юпитеры. Заработала камера. Но чуда не произошло. Я видел, как Патриарх сосредоточенно читал речь про себя. Но и это было ему трудно. Скоро он начал глубоко и учащенно дышать, и мне пришлось срочно проводить прессу за дверь.

Прошло Благовещение и Вербное воскресенье.

Святейший причастился Святых Христовых Тайн.

Наступила Страстная седмица с ежедневными замечательными богослужениями. Забот прибавилось в связи с мироварением, которое совершается, как известно, в первые три дня Страстной седмицы. О всех предстоящих службах было доложено Святейшему, и он, сознавая свою немощь, дал благословение освящать святое миро в Великий Четверг в Богоявленском соборе митрополиту Ювеналию. Тогда же Патриарх изъявил желание пособороваться, для чего на Великий Вторник был приглашен духовник Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Кирилл.

Вечером во вторник отец Кирилл поисповедовал Святейшего, а потом всех сотрудников Патриархии, после чего было совершено таинство Елеосвящения. Его совершил архиепископ Алексий (Кутепов) в сослужении архимандрита Кирилла и архимандрита Агафодора, настоятеля Крестовых Патриарших церквей.

Святейший Патриарх сидел в Синодальном зале, рядом с храмом, и усердно молился. В Великий Четверг литургия в Крестовом храме совершалась архиерейским чином архиепископом Алексием, который после евхаристического канона прочел положенные молитвы на освящение святого мира.

Небольшой сосуд с вновь сваренным миром я поднес к Святейшему Патриарху, и он, как это полагается, осенил его трижды крестным знамением. Сразу же этот сосуд был отвезен священником в Богоявленский собор, где большую часть новосваренного мира освятил митрополит Ювеналий. Миро, освященное Патриархом и митрополитом, было перемешано и запечатано в специальных сосудах для хранения и последующей раздачи по епархиям. Архиепископ Алексий причастил Святейшего Святых Тайн.

Незабываемо торжественно прошло ночное пасхальное богослужение. В нем участвовали дети воскресной школы, для которых были сделаны специальные облегченные хоругви. Патриархия наполнилась удивительно мелодичным звоном переносной звонницы. Пасхальные песнопения перекрывались детскими голосами, радостно восклицавшими: «Воистину Воскресе!» Святейший был слаб и лежал в постели. Все двери были открыты, и поэтому он мог слышать последнюю пасхальную заутреню в своей жизни. Когда мы подошли с ним похристосоваться, он плакал.

В понедельник Светлой седмицы Святейшего пришли поздравить с праздником Пасхи председатель Совета по делам религий Ю. Н. Христораднов со своими заместителями. Секретарь протопресвитер Матфей отслужил краткий молебен и провозгласил многолетие. Дети воскресной школы пропели пасхальные песнопения и получили из рук Патриарха по красному яичку. Из архиереев на поздравлении в Синодальном зале Патриархии присутствовали митрополит Питирим и архиепископ Алексий.

Всю неделю Патриархия оглашалась колокольным звоном и пасхальными песнопениями. Святейший таял на наших глазах. Консилиум врачей констатировал ослабление сердечной деятельности. Анализы были плохие. В одно из посещений врачей прозвучала откровенная фраза: «Патриарх живет только молитвой».

Последние дни я старался подольше быть со Святейшим. Я видел, что ему приятно, когда рядом с ним находится кто-то. Иногда он брал меня за руку и крепко держал, боясь отпустить. Я уходил от него, когда уже видел, что он засыпает. Если меня не было рядом, то монахиня Зинаида и монахиня Ирина постоянно следили за состоянием Святейшего.

Несмотря на большую слабость Патриарха, не было ни одного дня, когда бы он с нашей помощью не поднимался с постели и несколько часов, сколько позволяли силы, проводил в кресле. После неспешной трапезы Святейший мог наблюдать свежую зелень, распускающуюся под окном.

Иногда к нему подходили архиереи, чтобы получить его благословение на труды и сказать ему несколько ласковых слов. Как правило, это был либо митрополит Владимир (Сабодан), управляющий делами Московской Патриархии, либо архиепископ Алексий, председатель Хозяйственного управления, работающий постоянно в соседнем здании и проявляющий особую сыновнюю заботу к престарелому Патриарху.

Мне запомнился один из последних официальных приемов, если его таковым только можно назвать. Святейшего посетил новый епископ нашей Церкви владыка Филарет (Карагодин), бывший его иподиакон, много трудившийся в первые годы патриаршества. Он преподнес Святейшему скромную, но очень чтимую Патриархом «Касперовскую» икону Богоматери. Этот образ стоял на столике перед глазами Святейшего до самой его кончины. Видно было, что Святейшему очень приятно видеть своего бывшего иподиакона в архиерейском достоинстве. Улыбка озарила его лицо, и он даже сказал несколько ласковых слов молодому владыке.

В выходной день, 1 мая, за завтраком я понял, что дни Святейшего сочтены. Уже около месяца я кормил его с ложечки преимущественно жидкой пищей. В этот день Святейший глотал с большим трудом, внезапно начинал кашлять. За весь день он смог проглотить несколько ложек бульона, аппетит полностью отсутствовал. На следующий день повторилось то же.

Поздно вечером 2 мая мы решили утром непременно причастить Святейшего. Он выразил свое согласие. Ночью были привезены просфоры из Данилова монастыря. Я не отходил от старца до трех часов ночи, наблюдая, как его тревожный сон (он тяжело дышал) прерывается каждые пятнадцать минут кашлем.

В три часа ночи, видя, что он не спит, я подошел к нему. Глаза его были ясные и радостные. Он приветливо помахал мне рукой, но сделать несколько глотков воды отказался. С трех часов ночи до утра у постели дежурил отец Петр.

В восемь часов утра владыка Алексий начал литургию. Служили поскору. Пели я и архимандрит Никита. Когда мы с владыкой подошли к постели, Святейший очень внимательно смотрел на нас и причастился как-то особенно сосредоточенно. Я приподнял его на подушке и дал несколько глотков теплой воды. Слава Богу, в этот момент кашель не мучил его.

На 3 мая Святейший благословил созвать заседание Священного Синода. Поэтому этот день должен был быть хлопотным. С утра был приготовлен Синодальный зал. Обед, который обычно проходил в присутствии Святейшего, на этот раз решено было провести в другом зале Патриархии.

Сразу после службы я весь ушел в хозяйственные хлопоты: накрывал стол, носил со склада продукты. Синод начал заседание в десять часов утра в соседнем здании, в апартаментах Управляющего делами.

В двенадцать часов я навестил Святейшего. Он лежал спокойно и сосредоточенно смотрел вдаль. Я предложил ему попить чаю, на что он дал согласие. Сделав чай и налив его в специальный поильник (его Святейший сам привез из Карловых Вар как сувенир), я приподнял старца и стал аккуратно поить. Первый глоток он сделал хорошо, но второй вновь вызвал кашель. Еще раз я подошел к Патриарху в два часа дня. Предложил попить. Святейший смотрел так же ясно и сосредоточенно. Он погрозил мне пальцем, и я понял, что пить он не хочет.

В пятнадцать часов было назначено начало обеда Священного Синода. Столы были готовы. Но вот меня зовет матушка Ирина и говорит, что надо поправить подушки у Святейшего, требуется его приподнять. Я подошел к нему, предложил немного посидеть, на что он глазами дал согласие. Поправили постель. Учитывая, что Святейший сидит, я вновь предложил ему попить и послал матушку Зинаиду за чаем или бульоном. Я приподнял Святейшего и посадил в стоящее рядом кресло. Мне помогала матушка Ирина.

Я еще держал его, когда вдруг лицо его побледнело, и глаза остановились. Матушка Ирина, почуяв беду, кинулась за доктором. Лечащий врач Святейшего Лариса Николаевна Логинова была в соседней комнате. Еще не сознавая случившегося, я попытался успокоить Святейшего, держа его в своих руках. Он трижды глубоко вздохнул и затих.

Так мирно отошел ко Господу 14-й Патриарх Московский и всея Руси Пимен на девятнадцатом году своего первосвятительского служения. Здесь же, в соседней комнате, был архиепископ Алексий, который сразу же надел епитрахиль и прочел разрешительную молитву над головой почившего. Он же прочитал последование на исход души.

Приехавшая через десять минут специальная реанимационная бригада констатировала смерть.

Вместе с отцом Петром я уложил Святейшего на его одр, и пришедшие члены Священного Синода отслужили первую заупокойную литию над телом почившего, предваряя ее гимном Воскресшему Христу. Многие плакали…

Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего блаженнопочившего Святейшего Патриарха Пимена.

Вечная ему память.

14 мая 1990 г. Архимандрит Сергий (Соколов). Печатается по изданию6 «Правдой будет сказать»

«Стопы его устроялись от Господа…»: к 90-летию монашеского пострига приснопамятного Патриарха Московского и всея Руси Пимена


17 ноября 1957 года в Успенском кафедральном соборе Одессы Патриарх Алексий возглавил хиротонию архимандрита Пимена во епископа Балтского. Епископу Пимену почти не довелось нести церковное послушание в качестве викария Одесской епархии. Уже в декабре 1957 года он был назначен викарием Московской епархии с титулом «Дмитровский». С этого времени владыка Пимен становится одним из ближайших помощников Святейшего Патриарха Алексия I. Это было перед началом хрущевского гонения на Церковь. Когда в 1958 году начались новые притеснения Церкви, от церковного руководства потребовалось немало мудрости, чтобы, с одной стороны, не усугубить ситуацию, с другой стороны, отстоять возможно большее. Важной мерой, направленной на подрыв финансовой базы Церкви, стало значительное увеличение налогов на свечи. Епископ Пимен протестовал против увеличения налогов.
Иерархическое возвышение владыки Пимена происходило довольно быстро. В июле 1960 года он назначается Управляющим делами Московской Патриархии и занимает этот пост до 14 ноября 1961 года.
23 ноября 1960 года Святейший Патриарх Алексий удостоил епископа Пимена сана архиепископа. 16 марта 1961 года архиепископ Пимен получил назначение на самостоятельную Тульскую кафедру. 14 ноября того же года переведен на Ленинградскую митрополичью кафедру. Наконец, 9 октября 1963 года владыка Пимен был назначен Митрополитом Крутицким и Коломенским.
С 25 февраля по 22 декабря 1964, оставаясь на Крутицкой кафедре, он вторично занимал пост Управляющего делами Московской Патриархии. Будучи Митрополитом Крутицким, владыка Пимен в воскресные и праздничные дни совершал богослужения в Патриаршем Богоявленском Елоховском соборе, часто проповедовал. Митрополит Пимен исполнял многочисленные церковные послушания, на него возлагаемые. Некоторое время он являлся председателем Хозяйственного управления Московской Патриархии, настоятелем Богоявленского Патриаршего собора, членом комиссии по вопросам христианского единства. В 1959-1962 годах он временно управлял тремя епархиями: Костромской, Луганской и Смоленской. В шестидесятые годы владыка Пимен принимал участие в различных мероприятиях, посвященных борьбе за мир, в том числе и за рубежом – в Женеве, Варшаве, Хельсинки.
Будучи одним из ближайших помощником Святейшего Патриарха Алексия I, владыка Пимен участвовал в выработке решений по управлению Церковью. В 1960 году он принял участие в сложных переговорах Патриарха с председателями Совета по делам Русской Православной Церкви сначала с Карповым, затем с Куроедовым. На этих переговорах обсуждался вопрос о внесении изменения в «Положение об управлении Русской Православной Церковью». Государство требовало внесения такого изменения, которое полностью бы устранило настоятелей храмов и епископов от хозяйственной деятельности приходов. Церковному руководству пришлось пойти на уступки. 18 апреля состоялось заседание Священного Синода, на котором было принято решение о разграничении обязанностей настоятеля и клира, с одной стороны, и исполнительного органа (двадцатки), с другой стороны. Духовенство освобождалось от участия в хозяйственной и финансовой деятельности прихода. Это вынужденное решение Синода вызвало немало критики со стороны духовенства и епископата.
Хрущевские гонения тяжело отразились на состоянии Русской Православной Церкви. Усилилась антирелигиозная пропаганда, стали в массовом порядке закрываться храмы и монастыри. Только за один 1961 год в стране было насильственно закрыто почти полторы тысячи приходов. Некоторые священнослужители и миряне подверглись репрессиям. В местах лишения свободы оказались архиепископ Казанский Иов (Кресович) и архиепископ Черниговский Андрей (Сухенко). Под суд попал также епископ Иркутский Вениамин (Новицкий), противодействовавший закрытию храмов, но его оставили на свободе. Было закрыто большинство монастырей, духовные семинарии в Киеве, Луцке, Жировицком монастыре, Саратове и Ставрополе. Количество насельников монастырей уменьшилось в четыре раза. Особенно тяжелым для Церкви событием стало закрытие в 1963 году древней Киево-Печерской Лавры.

Пытались закрыть и Успенскую Почаевскую Лавру. Некоторые ее насельники подверглись репрессиям. Патриарх Алексий I, обеспокоенный судьбой обители, попросил владыку Пимена съездить в Почаев, чтобы узнать точное положение дел. Митрополит Пимен поехал в Почаев ночью из Одессы на машине, предоставленной Патриархом. «Неожиданное появление митрополита в Почаева, — рассказывал впоследствии со слов самого Патриарха Пимена епископ Сергий (Соколов), — вызвало сильный переполох среди изолгавшихся безбожников. По двору еще действующего монастыря бегали городские чиновники и срывали красные полотна с оскорбительными для верующих текстами. Митрополит в тот же день вернулся к Патриарху, предоставив ему правдивую информацию, ставшую предметом серьезного разговора с правительством». Почаевскую Лавру удалось уберечь от закрытия. Конечно Патриарх Алексий I, митрополит Пимен и многие другие церковные иерархи делали что могли, дабы отстоять храмы и монастыри, отстоять людей. Отстранение Н.С.Хрущева от власти, происшедшее 14 октября 1964 года, в день Покрова Пресвятой Богородицы, положило конец прямому гонению на Церковь. Однако приходы продолжали закрываться, хотя и гораздо реже, чем при Хрущеве.
Избрание на Патриарший Престол
17 апреля 1970 года на 93-м году жизни скончался Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий I. 16 апреля, накануне своей кончины, он возложил на митрополита Пимена вторую панагию. В соответствии с действовавшим тогда «Положением об управлении Русской Православной Церкви» после кончины Патриарха обязанности Местоблюстителя Патриаршего Престола возлагались на старейшего по хиротонии постоянного члена Священного Синода. Таковым в это время и был митрополит Крутицкий и Коломенский Пимен (Извеков). Обязанности Местоблюстителя он исполнял более года.
26 мая 1971 года в Успенском соборе бывшего Новодевичьего монастыря в Москве состоялось Архиерейское совещание. На нем от имени Предсоборной комиссии была выдвинута и поддержана участниками совещания единственная кандидатура на Патриарший Престол – митрополита Пимена, и определен порядок избрания – открытым голосованиеем.
2 июня состоялось избрание Патриарха. Избрание проходило путем открытого голосования. Право избрания предоставлялось епархиальным архиереям. Все архиереи единодушно высказались за избрание Патриархом митрополита Пимена. Помимо избрания Патриарха Собор принял еще ряд важных решений.
3 июня 1971 года в Богоявленском патриаршем соборе Москвы состоялась интронизация нового Патриарха. церковной и на объединение всех православных русских людей, в рассеянии сущих, в ограде нашей Матери Церкви? Да, все мы, твои сослужители и соработники, как и все члены Поместного Собора, актом единодушного избрания выразили свою уверенность в том, что на престоле Московских и всея Руси Патриархов тебе предстоит быть не только «хранителем апостольских преданий, столпом непоколебимым и православия наставником», но и постоянным молитвенником за нашу великую Родину и ее народ, быть ее христианской совестью и правилом веры для наших пастырей и пасомых».
Патриарх Пимен и Московская духовная академия
5 июня 1971 года Московская духовная академия решением своего Совета присвоила Святейшему Патриарху Пимену ученую степень доктора богословия honoris causa. Вручение докторского креста и диплома состоялось в Патриарших покоях в Троице-Сергиевой Лавре в присутствии членов Святейшего Синода, профессоров и преподавателей Московской духовной академии. Ректор Академии епископ Дмитровский Филарет (Вахромеев), обращаясь к Патриарху, сказал: «Эта высшая ученая степень является свидетельством, что Вы, Ваше Святейшество, стали учителем, наставником и Первосвятителем Русской Православной Церкви».
Преемник Святейшего Патриарха Пимена на Патриаршем Престоле Патриарх Алексий II впоследствии говорил, что «мы должны прежде всего отметить … верность, уважение и любовь к церковным традициям, проявляемые Святейшим Владыкой Пименом на протяжении всего его церковного служения».
В последующие годы Патриарх Пимен неоднократно посещал Московскую духовную академию, совершал богослужения в Покровском храме, посещал занятия и экзамены. Последний раз он посетил Московскую духовную академию 14 октября 1988 года, в день Покрова Пресвятой Богородицы, приняв участие в годичном академическом акте.
Церковь в 70-е-начале 80-х годов
В 70-е годы продолжались притеснения Церкви, по-прежнему закрывались приходы. Если в 1971 году число приходов Русской Православной Церкви составляло 7274, то в 1976 году насчитывалось уже только 7038 приходов. В среднем закрывалось по 50 приходов в год. Очень серьезной для Церкви оставалась в 70-х годах кадровая проблема: число священников и диаконов неуклонно сокращалось. Светские власти всячески препятствовали новым рукоположениям. Некоторые священники, особенно в западно-украинских и прибалтийских епархиях, окормляли по два, три и даже по четыре прихода.
Патриарх Пимен и высшее церковное руководство предпринимало шаги для увеличения количества кандидатов для принятия священного сана. В 70-е-80-е годы значительно возросло количество учащихся в Духовных семинариях и академиях. В духовные учебные заведения стали принимать абитуриентов, имевших высшее светское образование. Было обращено также внимание на подготовку регентов церковных хоров. При Ленинградской Духовной академии открылись регентские курсы, а при Московской Духовной академии – регентский класс, преобразованный затем в регентскую школу.
Успешная деятельность Духовных академий позволяла Русской Православной Церкви безболезненно обновлять архиерейские кадры. Место умерших или ушедших на покой по старости архипастырей занимали молодые епископы. При Патриархе Пимене в епископский сан рукоположены были многие такие известные иерархи, как Симон (Новиков), Хризостом (Мартишкин), Антоний (Завгородний), Платон (Удовенко), Иов (Тывонюк), Агафангел (Саввин), Кирилл (Гундяев; ныне Святейший Патриарх), Климент (Капалин), Александр (Тимофеев), Сергий (Фомин) и другие.
Число монастырей, принадлежавших Русской Православной Церкви, в 70-х годах оставалось неизменным, но в крайне стесненном состоянии оставалась Успенская Почаевская Лавра. В середине 70-х годов над ней вновь нависла угроза закрытия. Патриарху Пимену и руководству Русской Православной Церкви удалось отстоять Лавру.
15 сентября 1980 года открылся завод Художественно-производственного предприятия «Софрино» в Московской области, построенный на территории, выделенной правительством в 1972 году по просьбе Патриарха Пимена. Расширилась деятельность Издательского отдела Московской Патриархии, который бессменно возглавлял владыка Питирим (Нечаев). Увеличилось издание церковной литературы.
Большим событием церковной жизни 70-х годов явилась совершенная 6 октября 1977 года канонизация просветителя Америки, Сибири и Дальнего Востока митрополита Московского Иннокентия (Вениаминова). Канонизация стала возможной, потому что с просьбой о ней обратился Священный Синод Американской Православной Церкви. По благословению Святейшего Патриарха Пимена к лику общерусских святых был причислен святитель Харьковский Мелетий (Леонтович). Начиная с конца 70-х годов, в жизнь нашей Церкви вошло такое явление, как включение в богослужебный календарь дней памяти местных Соборов святых. По благословению Патриарха Пимена установлено было празднование Соборов святых: Тверских, Новгородских, Радонежских, Владимирских, Смоленских, Белорусских, Сибирских, Костромских, Рязанских и Крымских.
Святейший Патриарх Пимен до середины 80-х годов часто выезжал за границу, посещая Поместные Православные Церкви и даже Древние Церкви Востока. Патриарх Пимен стал первым Патриархом Московским, посетившим США. В Нью-Йорке он выступал в Организации Объединенных Наций. Часто посещая разные страны, Патриарх был лишен возможности посещать епархии Русской Православной Церкви на территории Советского Союза. Он выезжал из Москвы практически лишь в Троице-Сергиеву Лавру и в Одессу. Проезжая мимо Киева, Патриарх мог молиться на купола киевских церквей, мог осенить город благословением, но и только. Посетить Киев, как и другие города, ему не дозволяли светские власти. Они понимали, что поездки Патриарха по стране неизбежно вызовут подъем религиозных чувств в народе.
Будучи крайне стеснен в своей Первосвятительской деятельности, Патриарх Пимен черпал утешение в молитве и в совершении богослужений. Совершаемые им богослужения привлекали огромное количество народа. Патриарх обладал величественной внешностью, сильным, прекрасным голосом, служил истово, молитвенно. До 1985 года очень часто. Особенно сильное впечатление на молящихся производило проникновенное чтение Патриархом Великого покаянного канона преподобного Андрея Критского. Иногда Патриарх солировал за богослужением. Епископ Сергий (Соколов) вспоминал, что «последний раз особенно проникновенно звучал голос Святейшего, когда он на Благовещение в 1988 году пропел в Богоявленском соборе «Архангельский глас…». Был случай, когда перед Великим постом он также солировал в алтаре «Да исправится молитва моя…». Любил Патриарх и проповедовать. Проповеди его были краткими и запоминающимися.
Начало перемен
В 80-е годы начались перемены в отношениях государства и Русской Православной Церкви под знаком подготовки празднованию 1000-летия Крещения Руси. Священный Синод образовал юбилейную комиссию под председательством Патриарха Пимена для координации церковной деятельности, связанной с подготовкой празднования юбилея.

В связи с предстоящим 1000-летием Крещения Руси Патриарх и Священный Синод просили правительство передать Церкви один из московских монастырей для устройства в нем и на примыкающих к нему участках церковного административного центра. Решение передать Церкви Свято-Данилов монастырь было принято еще при Леониде Ильиче Брежневе, в 1982 году, но официальная передача состоялась уже во время правления Андропова — 17 мая 1983 года. Монастырские храмы и строения находились в ужасном состоянии. Наместником монастыря был назначен эконом Свято-Троицкой Сергиевой Лавры и Московской Духовной Академии архимандрит Евлогий (Смирнов). Средства на восстановление святой обители жертвовала вся Церковь. Вскоре монастырь восстал из руин.
В начале и в середине 80-х годов происходит открытие новых приходов. За первые пять месяцев 1988 года открылись более 60 новых приходов. Церкви были переданы святыни, хранившиеся в музеях, в том числе мощи святителя Феодосия Черниговского, преподобного Феодосия Тотемского, гробница святителя Питирима Тамбовского. Незадолго до юбилейных торжеств советское руководство приняло решение возвратить Церкви Оптину пустынь и Толгский монастырь в Ярославле.
Празднование тысячелетия Крещения Руси
29 апреля 1988 года состоялась встреча Святейшего Патриарха Пимена и постоянных членов Священного Синода с Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Горбачев сказал, что трагические события периода культа личности затронули и религиозные организации, но ошибки исправляются и разрабатывается закон о свободе совести, где будут отражены интересы религиозных организаций. С ответным словом выступил Патриарх Пимен. Он напомнил собравшимся о грядущем великом празднике 1000-летия Крещения Руси, о том, что Церковь всегда соединяла свое служение с заботой о целостности Отечества. В состоявшейся затем беседе был поставлен ряд конкретных вопросов, связанных с обеспечением нормальной деятельности Православной Церкви.
Юбилейные торжества продолжались с 5 по 12 июня. В эти дни состоялся Поместный Собор Русской Православной Церкви. Руководство СССР приняло решение передать Русской Православной Церкви часть Киево-Печерской Лавры.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *