Ненависть к богу

От любви до ненависти. Когда человек требует смерти Бога

Инна Стромилова: Здравствуйте, отец Нектарий. В земной жизни Спасителя обращает на себя внимание то, что вокруг Него, помимо уверовавших учеников и последователей, было столько противников. Но разве Воплотившийся Бог, пришедший спасти мир, – это не Тот, Которого невозможно не любить?

Игумен Нектарий (Морозов):

Игумен Нектарий (Морозов): Дело в том, что – если бы мир был праведен и свят, то, наверное, это сопротивление Богу было бы противоестественно. Но поскольку Господь пришел обличить мир во грехе – во грехе, что не веруют в Него, то вряд ли этот самый неверующий и от Бога бегущий мир мог радоваться и торжествовать.

Потому что действительно мир и тогда лежал во зле, да и сегодня во зле лежит, по слову апостола (Ин. 5, 19) – и вот это самое зло, которое люди возлюбили, как возлюбили тьму более, чем свет, и становилось в их сердце главным препятствием к тому, чтобы возлюбить Бога.

Мы можем посмотреть на то, что происходит в окружающей нас жизни, когда человек, всем сердцем преданный какой-то страсти, кем-то от этой страсти отлучается: что-то встает между человеком и возможностью удовлетворять эту страсть.

То, что встает между человеком и его страстью, становится его самым страшным и самым лютым врагом. И человек порою бывает готов на что угодно и как угодно готов поступить с этим препятствием, лишь бы вновь получить возможность своей страсти служить. А когда в мир пришел Господь, Он обличил самые сокровенные, тайные страсти, живущие в человеческих сердцах: и страсть властолюбия, и страсть гордости, и страсть тщеславия.

И могли ли люди, в которых Господь самим фактом Своего существования эти страсти обличал, любить его? Могли ли они принимать Его? Конечно же, они становились Его противниками. Господь, по сути, Своим учением – и более того, не столько даже учением, сколько самой жизнью Своей – опровергал все то, что эти люди привыкли считать в жизни незыблемым, главным, основополагающим.

Они стремились к власти, они стремились к первенству – а Господь вдруг говорит о том, что тот, кто хочет быть большим среди людей, должен быть им слугой (Мк. 10, 43–44). И наоборот: тот, кто хочет быть всем, порою становится ничем.

Конечно же, это вызывало страшное раздражение, и поскольку никто из этих людей не хотел меняться, не хотел становиться лучше, не хотел принимать слово Христа, единственный путь, который они видели для себя в этой ситуации – это заставить Христа молчать. А заставить Христа молчать они могли, только лишь умертвив Его. Собственно поэтому их ненависть и дошла до состояния богоборчества, которое привело к богоубийству.

– Поражает то, что простой народ – мы не говорим сейчас об иудейской элите – встречал Христа как Царя, когда Он въезжал на ослике в Иерусалим; встречал криками «Осанна!» – и меньше чем через неделю эти же люди с таким же рвением кричали «Распни!». Откуда эта перемена и почему она такая молниеносная?

– Можно было бы не поверить в реальность всего этого, если бы мы в своей собственной жизни не встречали достаточно регулярно подобные же примеры – когда люди сначала превозносят кого-то, а потом ниспровергают ими превознесенного со всей бесчеловечностью, на которую только оказываются способны.

Человек склонен превозносить того, на кого он возлагает надежды. Надежды какого рода? Не надежды на блаженство в вечной жизни, не надежды даже на саму эту жизнь вечную, а надежды чисто земные, мирские. На самом деле есть очень мало людей, которые способны думать о вечности – большинство людей ищет благополучия, ищет радости, счастья, как они его понимают, именно в этой жизни.

И они почитают того, кто может им всё это дать сейчас. Но чаще всего не того, кто может им все это дать, а того, о ком они думают, что он может это все им дать. И как только люди видят, что на самом деле они очередной раз обманулись, то место любви занимает ненависть, место восхваления занимает поношение.

Все это мы можем видеть в земной жизни Христа Спасителя. Большая часть людей, которые Христа в Его земной жизни окружали, чаяли утешения Израилева (См.: Лк. 2, 25): это были люди, которые надеялись, что вот пришел тот, кто вернет народу иудейскому его славу.

А оказалось все совершенно не так. Оказалось, что никто не обещает им ни земного господства, ни превосходства над другими народами, что Царство Христа – это Царство не от мира сего (Ср.: Ин. 18, 36), а царство не от мира сего не было никому нужно. И поэтому так легко любовь сменяется ненавистью, поэтому так легко вместо криков «Осанна!» раздаются крики «Распни!». Это было страшное озлобление: «Мы-то думали, а оказывается…».

Мне вспоминается такой эпизод из жития священномученика Поликарпа, епископа Смирнского. Когда его привели на судилище и требовали, чтобы он похулил Христа, он, будучи уже глубоким старцем, сказал: «Я уже столько десятилетий служу Ему и никогда ничего плохого от Него не видел, как же я могу Его похулить?».

Эти люди тоже от Христа ничего плохого не видели. Они видели только хорошее: они видели, как Он исцелял, они видели, как Он изгонял бесов, они видели даже, как Он воскрешал умерших,– и при этом всем они видели Его любовь, они видели Его милосердие, они видели Его сострадание.

Это тайна, это страшный выбор, который совершается в глубине человеческого сердца. И, наверное, когда мы говорим о том, что нам очень трудно постигнуть, как это происходило, то слава Богу, потому что постигнуть это можно только лишь опытным путем.

Тот, кто это понимает во всей полноте, как раз и есть тот человек, который способен вместо «Осанна!» кричать «Распни Его!» – может быть, даже понимая, о Ком он это кричит. А мы, когда недоумеваем, в глубине сердца понять этого не можем.

И это очень большое утешение для нас: значит, все-таки, наши сердца больше любят свет, нежели тьму, значит, наши сердца способны стремиться к Богу, невзирая на то, что Господь и обличает наши страсти, и препятствует их исполнению. И не обещает нам того благополучия, которого нам по нашей человеческой немощи хотелось бы достигнуть в этой жизни – значит, невзирая на всё на это, мы все-таки стремимся быть с Ним и Он для нас дороже всего прочего.

Путь к предательству открыт для каждого из нас, и по этому пути очень легко пройти, не заметив этого. Каждый компромисс, на который мы идем, каждый случай, когда мы поступаем против нашей совести, каждый раз, когда вдруг мы понимаем, что Господь ждет от нас сейчас определенного поступка, а мы совершаем иной поступок, – это все нас удаляет от Бога и ставит в положение, в котором очень легко в конечном итоге совсем предать.

И, безусловно, обязательно нужно смотреть за тем, как мы поступаем по отношению к людям. Потому что мы можем много себе всякого напридумывать. Человек порой может запутаться в трех соснах – тем более он может запутаться в помыслах, в чувствах, в переживаниях.

Но вот есть конкретные люди, нас окружающие, которые нуждаются в нашей помощи, защите, поддержке – и от того, как мы ведем себя с ними, как мы поступаем в отношении их, и зависит, по большому счету, истинный суд о том, христиане мы или же нет.

Почему Господь говорит о том, что Страшный Суд – это будет суд, прежде всего рассматривающий, как мы относились к людям, к нашим ближним, к тем, кого более всего любит Господь? Потому что если мы видели в них Христа, значит, мы всю жизнь жили со Христом и служили Ему, а если мы в них видели просто какую-то помеху, просто какие-то случайные обстоятельства своей жизни, то значит, мы всю жизнь мимо Христа проходили, хотя бы мы всю жизнь творили молитву Иисусову и хотя бы нам даже казалось, что мы в ней преуспели.

– Скажите, а возможно ли возвращение на путь вот этого шествия к свету для такого человека, сердце которого выбирает тьму?

– На самом деле, как говорится в Священном Писании, приступит человек, и сердце глубоко (Пс. 63, 7), то есть никому не дано постигнуть эту глубину кроме единого Бога. И мы можем видеть людей, которые и восставали против Христа, а потом обращались к Нему, как апостол Павел.

Но в случае с апостолом Павлом в основе и восстания против Христа, и обращения к Нему было одно и то же – стремление к правде Божией, которую первоначально апостол не понимал, но после явления Христа она ему открылась.

Если же человек видел от Христа что-то доброе, видел свет, который Он принес в мир, и которым Он был Сам, а потом против Него восстал, то тут, наверное, сложнее говорить о возможности изменения, покаяния.

«Совесть. Иуда». Николай Ге

Но я убежден, что и такие случаи тоже были, потому что если уж Иуда, предавший своего Учителя, раскаялся и плакал, и удавился в конечном итоге от тех мук совести, которые были нестерпимы, то, наверное, были и другие люди, которые не были столь же близки Христу, которые, может быть, и кричали, увлекаемые общим примером, «Распни!», а потом уходили, как сказано в Евангелии, бия себя в грудь (Лк. 23, 48), и думали: «Что же такое мы натворили, что же мы наделали?». Думаю, что наверняка такие примеры были.

Когда мы говорим о такой страшной вещи как ненависть человека к Богу, нужно, наверное, вспомнить и о том, что порой человеческое сердце действительно уподобляется самой настоящей адской бездне.

И как говорит Блаженный Августин о том, что сердце человека – это некая бездна, которую может наполнить только бездна Божества; так вот если Господь не становится наполнением человеческого сердца, то человек пытается наполнить свое сердце зачастую чем-то страшным, чем-то темным, чем-то совершенно ужасным,– потому что человек ищет ощущения полета, а полет может быть либо полетом ввысь, восхождением, вознесением, либо может быть падением.

Человек к этому ощущению полета стремится, и если он не достигает его одним образом, то старается достигнуть его образом другим, таким вот страшным. А в глубине этого падения – именно та ненависть к Богу, которая непонятна, которая неестественна, но которая тем не менее столь часто может нами наблюдаться.

Я не так давно столкнулся с такой ситуацией: в храм пришел некий молодой человек, который нашел меня как настоятеля и задал вопрос: «А что нужно сделать для того, чтобы отречься?». Я спрашиваю: «Отречься от чего – от веры?». – «Ото всего – от веры, от Церкви и от Бога».

Я понял, что ему, наверное, очень плохо, присел, чтобы с ним побеседовать и попытался его расспросить, в чем причина такого страшного желания. Он сказал, что знает, что Бог есть, и в этом уверен.

«Но я, – сказал он, – Его ненавижу за то, что Он дал мне эту жизнь. Мне эта жизнь не нужна, я ее не хочу; более того, я знаю, что если покончу с собой, то потом будет другая, вечная жизнь, в которой я тоже буду мучиться. И я за все это Бога ненавижу, мне ничего этого не нужно. Я ненавижу Его за то, что Он любит нас, я ненавижу Его за то, что Он поддерживает мою жизнь. Единственное, что я от Него хочу – это небытия. Может быть, можно как-то так отречься от Бога, чтобы больше не быть?»

Потом он расплакался, я пытался его успокоить, утешить, он как-то пришел в себя, но по-прежнему стоял на своем. Он не производил впечатления сумасшедшего, он не производил впечатления больного человека, он вполне сознательно говорил обо всем этом – и вот это, наверное, и являлось каким-то самым страшным, самым крайним выражением отвержения Бога.

Человек, все понимая, все видя, настолько не хотел пользоваться от Бога ничем, что вся его жизнь превратилась в единый комок ненависти к Богу. У него ярко выраженное желание наслаждаться жизнью – а жизнью наслаждаться не удается, жизнь не является неким непрекращающимся праздником, как бы он этого хотел; надо что-то потерпеть, надо как-то потрудиться, а он категорически ничего этого делать не хочет.

И за то, что Бог дал ему именно такую жизнь, он Его ненавидит. И еще в большей степени ненавидит Его за то, что от Него нигде и никак нельзя скрыться. А любые слова о любви Божией, о дарах Божиих, о самом даре бытия вызывают у него еще большее раздражение и еще большую злобу.

И, наверное, тайна спасения и заключается как раз в том, чего хочет человек, и определяет его бытие. Он хочет либо жизни с Богом и Бога как единой истинной Жизни – либо хочет жизни какой-то другой, которая нравится ему, и в которой Богу места нет. Собственно говоря, это желание жизни другой, в которой Богу места нет, это и есть желание, которое приводит человека в ад.

Потому что ад – это место, в котором нет Бога. Но, в то же время, Бога не может не быть где бы то ни было, потому что Он все сотворил. И поэтому ад и называется неким местом забвения, и мука адская заключается в том, что там человек постигает все-таки, что Бог есть всё и во всём, но это и вызывает у него мучения.

Благодать и любовь Божия мучают там человека, а не радуют, потому что он не хочет ее принимать – так же, как этот молодой человек, о котором я говорил. Этот человек ведь, что ему ни дай, куда его ни помести, для него везде будет ад, потом что он не хочет быть с Богом.

– Отец Нектарий, мы говорили о причинах ненависти ко Христу, а ненависть к Церкви Христовой имеет те же причины или здесь что-то еще?

– Есть очень разные люди, которые по очень разным причинам Церковь ненавидят. И среди этих людей, наверное, можно найти тех, кто искал в Церкви святости, чистоты, непорочности – искал этой чистоты, святости и непорочности не в Церкви как таковой, а в людях, которые Церковь составляют, в том числе и в нас с вами.

И, не найдя, ожесточился, озлобился, решил, что стал жертвой какого-то страшного обмана, и это явилось причиной сначала раздражения, досады, огорчения, а потом, может быть, даже и ненависти к Церкви. Я допускаю, что такие люди есть. Я не говорю о том, что они правы, я не говорю о том, что их чувства имеют какое-то действительное оправдание, но, тем не менее, это – одна категория людей.

И есть совсем другая категория людей – это люди, которые ненавидят Церковь не за то плохое, что в ней в человеческом плане обретается, а за то, что она – Христова, которые ненавидят ее по тем же самым причинам, по которым иудеи ненавидели Христа.

Дело в том, что Церковь, даже если она молчит, даже если она не проповедует, а живет своей собственной жизнью, не пытаясь оценивать происходящего ни в политической плоскости, ни в социальной, ни в какой-то иной, просто сам факт ее существования становится обличением для того зла, которое буквально разлито в этом мире.

Потому что Церковь являет собой некий недостижимый этим миром идеал, и даже если этого идеала опять-таки не достигают сами члены Церкви воинствующей, то есть мы, православные христиане, то, тем не менее, этот идеал постоянно просвечивает через все то, что является жизнью Церкви.

Он является в богослужении, он является в молитвах Церкви, он является в ее Таинствах, он является в ее учении. И поэтому Церковь, конечно же, вызывает страшное раздражение. Кроме того, есть люди, которые ждут от Церкви – точно так же, как иудеи, следовавшие во множестве за Христом – либо исцеления, либо изменения своей здешней земной участи; кто-то ищет от Церкви выгод политических, экономических, социальных, пытается ее использовать тем или иным образом – а оказывается, что ее таким образом использовать нельзя.

Попыток таких бывает много, но в конечном итоге Церковь идет своим путем, который вне политики, вне экономики, вне социума даже в каких-то ситуациях, потому что социум – это что-то земное, а Церковь – это все-таки совершенно другое измерение: Церковь – это то, что должно человека от здешней земной жизни перевести к жизни вечной, жизни небесной.

И поэтому эти люди, ожидания которых в отношении Церкви тоже оказываются «обманутыми», потому что они первоначально в отношении ее заблуждались, тоже могут Церковь ненавидеть – точно так же, как их предшественники ненавидели Христа.

– Церковь в ХХ веке в России была гонима, но номинально как бы не за Христа, а за контрреволюционную деятельность, как обычно говорили. Тем не менее мы почитаем жертв террора как новомучеников. Почему?

– Потому что, наверное, Церковь была гонима все-таки не за контрреволюционную деятельность, которой она по преимуществу не занималась, а была гонима именно за то, что она – Церковь.

Можно, конечно, говорить о том, что для кого-то Церковь ассоциировалась с царским режимом, для кого-то Церковь ассоциировалась с возможностью реставрации монархии в России, но по преимуществу Церковь была гонима все-таки за то, что дух христианской жизни и дух той жизни, который воцарился – в России, а потом в Советском Союзе – были взаимоисключающими друг друга, противоположными.

И поэтому Церковь была гонима не только как идеологический противник – я уж не говорю, не только как политический,– но и как противник собственно духовный. А это и есть гонение за Христа: когда тебя гонят за то, что ты не того духа, нежели этот мир; когда ты являешь в себе что-то, этому миру противное и князю этого мира неприятное. Именно это с Церковью и происходило.

– Если вернуться к рассмотрению последних дней жизни Спасителя, то мы увидим, что Христа предали Его ученики: Иуда из-за сребролюбия, остальные из страха. Им – самым близким, самым верным – просто не хватило любви?

– Наверное, говорить о предательстве можно только лишь в случае с Иудой, потому что он предал Христа в полном смысле этого слова: он фактически предал Его врагам. Если же говорить о прочих учениках, то они, скорее, проявили некое малодушие и слабость: они разбежались, они побоялись вместе с Ним пойти на смерть.

«Отречение Петра». Дмитрий Васильев

Хотя тоже, наверное, не совсем правильно так говорить. В каком-то смысле они были готовы вместе со своим Божественным Учителем умирать. Мы видим апостола Петра, который извлекает меч и бросается на пришедшего взять Христа; мы слышим до того слова апостола Фомы, который говорит: пойдем и мы умрем с Ним (Ин. 11, 16).

Но все это было человеческим, все это было еще не просвещено пониманием того, Кого же они перед собою видят. На их глазах происходит ниспровержение того, во что они уже, казалось бы, уверовали, в чем они, казалось бы, убедились – но только лишь «казалось бы».

Они были такими же людьми, как и мы, и мысль о том, что Сын Божий может быть предан в руки грешников, может от них пострадать и быть ими судимым и убитым, была невместима для их сознания. Они были этим потрясены, они были поражены. И, наверное, именно в этом надо искать причину того, что они оказались в какой-то момент столь малодушны.

Потому что до того подобного малодушия мы все-таки в них не находим: они боялись, они страшились, но они во многом были готовы пойти до конца. А здесь поражен пастырь, и рассеялись овцы – то, о чем говорил Господь (См.: Мф. 26, 31). Поэтому я все-таки не стал бы называть это ни в коем случае предательством – не хотелось бы согрешить и перед Богом, и перед святыми апостолами, перед теми, благодаря чьим трудам, собственно говоря, мы сегодня являемся теми, кем мы являемся.

– Отец Нектарий, за фигурами учеников Христа немного теряются образы Божией Матери, Марии Магдалины и еще нескольких женщин, которые как раз не побоялись, последовали за Христом на Голгофу и присутствовали при казни. Они – пример чего?

– Они, скорее, даже в данном случае свидетельство, нежели пример. Потому что ученики, как я говорил, пытались понять происходящее, и их ум изнемогал от невозможности этого понять, а что касается Матери Божией, что касается Марии Магдалины и прочих праведных жен, следовавших за Христом в дни Его земной жизни, они не пытались ничего понять – они действовали по велению сердца.

И зачастую веление сердца в такой ситуации приводит человека к гораздо более правильному решению. Ими владела в этот момент боль, вызванная их любовью к Тому, Кто подвергался опасности, Кто умерщвлялся, и поэтому они больше ни о чем не думали. Они просто шли за своим чувством.

А апостолы размышляли, рассуждали, и эти размышления и рассуждения породили в них этот малодушный страх. Хотя в данном случае можно говорить все-таки и о примере, который мы можем из этой ситуации для себя извлечь, потому что в Священном Писании заключена жизнь фактически каждого из нас, и там каждый из нас действительно может найти примеры или же ответы на вопросы, которые ставит перед нами жизнь.

И в нашей жизни порой происходят какие-то события, когда мы через других людей можем либо послужить Христу и оказаться рядом с Ним, либо в лице этих людей Его отвергнуться и оказаться без Него и вне Его. Очень часто бывает так, что при нас кого-то неправедно гонят, кого-то неправедно преследуют – и порой именно за правду неправедно гонят и преследуют.

И в этой ситуации, оказавшись как бы в стороне, мы оказываемся в числе тех, кто стоял в стороне от Креста. А заступаясь за человека, защищая человека, неправедно гонимого, мы оказываемся рядом со Христом, оказываемся как раз в числе этих праведных жен, которые, невзирая на страх, готовы были за Ним последовать.

Человек, который подвергается опасности, который подвергается гонениям, который несправедливо притесняется и уязвляется, никогда не должен стать для нас каким-то второстепенным фактором нашего бытия. Нет, это ситуации, в которых в этом человеке мы обязательно должны увидеть Христа. И либо оказаться вместе с Ним, либо оказаться в далеко отстоящей от Него толпе – молчащей, а может быть, и кричащей «Распни!».

Наверное, имеет смысл сказать еще о праведном Иосифе и о Никодиме. Такая вот удивительная вещь: на протяжении всего земного служения Христа Спасителя, они были Его тайными учениками, и именно «страха ради иудейска» – они боялись себя обнаружить, поставить в уязвимое положение среди своих соотечественников.

А апостолы в то же самое время следовали за Христом без страха; при этом они видели, что злобные взоры, которые обращены к их Учителю, безусловно, готовы испепелить и их.

А потом – ученики бегут, а Иосиф и Никодим, забыв страх, идут к Пилату и просят тело Христа. И понятно, что они обрекают себя в этот самый момент на то, чтобы стать изгоями в своем роде, на то, чтобы стать навсегда людьми второго сорта, быть гонимыми, а может быть даже и погибнуть сразу.

Но они об этом совершенно не думают, потому что в этот момент переживают самую страшную потерю: они лишаются Того, Кого они любили; они лишаются Того, Кто был для них дороже всех на этой земле – и это становится им понятно именно в тот момент, когда они лишаются.

Порою человек бывает вынужден что-то подобное пережить в своей жизни – понять, что потеря Христа есть то, страшней чего ничего быть не может – и после этого становится совершенно уже бесстрашным, потому что ничто другое его уже настолько не страшит и он готов на что угодно, только бы быть вместе со Христом.

– Почему искупление человечества было столь тяжелым? Неимоверные физические страдания в течение нескольких дней усугублялись душевными – тоской, борением в Гефсиманском саду; мы знаем, что капли кровавого пота, которые выступили на челе Спасителя во время ночной молитвы – это, по медицинским свидетельствам, результат повреждения стенок сосудов, которое происходит при очень сильном психическом напряжении; все это усугублялось ощущением полного одиночества, когда оставив Его, все бежали, и самое страшное, наверное – усугублялось ощущением богооставленности…

– Наверное, здесь, в земной жизни, мы никогда не сможем для себя найти ответа на вопрос о том, что же совершалось тогда в Гефсиманском саду, в мгновения этой молитвы и того борения, о котором Вы говорите.

Мы не сможем понять во всей полноте и того, что произошло на Голгофе, только в вечности эта тайна откроется для нас. Мы знаем, насколько бывает трудно хотя бы за одного человека в жизни отвечать, хотя бы одного человека в полном смысле этого слова на себе понести. Пусть это будет сын, дочь, брат, отец, мать, просто близкий человек – это очень трудно. И себя-то самого сил нести не хватает.

А здесь Господь подъемлет на себя весь род человеческий – и тех, кто был прежде, и тех, кто будет потом. Понять, как это происходит, как это подъятие совершается, мы не можем, а то, о чем мы говорим – и это борение, и это страдание – это и есть результат подъятия на свои плечи этого огромного количества заблудших овец. Мы только можем всматриваться и опять-таки вчувствоваться в это сердцем – настолько, насколько нам это дано.

Джузеппе Чезари . «Моление о чаше»

Но очень важно, об этом думая и в это всматриваясь, понимать, что в этом огромном грузе присутствует и наша собственная тяжесть. Я понимаю, что это, может быть, чудно как-то слышать, потому что это уже совершилось, а мы живем ныне. Но ведь время – это то, что воспринимается как нечто разделенное на прошедшее, настоящее и будущее только нами, а для Бога время – это нечто совершенно иное – это категория здешнего бытия. А Господь и тогда видел нашу жизнь нынешнюю, и тогда страдал за нас нынешних, и мы нынешние имеем некую свободу выбирать: в большей степени Господь страдал лично за нас или чуть меньше, потому что мы готовы Его страдания уменьшить – там, на Кресте…

– Спасибо, отец Нектарий. О последних днях жизни Спасителя, о Крестной жертве и причинах ненависти к Богу сегодня мы говорили с руководителем информационно-издательского отдела Саратовской епархии, настоятелем Петропавловского храма Саратова игуменом Нектарием (Морозовым). Спасибо за внимание, до свидания.

Матери кто–то рассказал, что в главном храме нашего города организована столовая для бездомных, куда можно обратиться и тебя накормят. И, когда припекло, мы отправились туда. Вот я вижу сверкающий, сказочный храм, в котором меня крестили в детстве. Мы прошли через ворота, зашли сначала в церковь, помолиться. Торжественность, запах ладана, красота расписных стен и воздушных арок, с которых на меня смотрели строгие, но добрые святые, все это успокоило меня. В кои–то веки я почувствовал умиротворение и надежду, мать тоже вроде немного расслабилась.

Выйдя из храма, мы подошли к закутанной в черное женщине, и спросили, как попасть в столовую. Она нам рассказала, что нужно найти такого–то батюшку, который даст свое разрешение, но лучше к нему сегодня не подходить – он не в настроении. Однако, есть хотелось сегодня, я умоляюще посмотрел на мать и мы пошли к зданию, на которое показала тетка.

Войдя в часовню, или как ее там – никогда не разбирался во всех этих религиозных зданиях – мы увидели заведующего столовой батюшку. Им оказался здоровенный, жирнющий поп, с почти полностью заросшим бородой лицом, на котором из–за рыжих кудряшек бороды выглядывали маленькие гаденькие глазки. К тому времени я уже прошел вслед за матерью через ад бюрократии, когда она пыталась выбить нам хоть какое–то. И видел множество таких глаз – в кабинетах районных администраций, где эти глазки решали мою судьбу, у руководителей социальных служб, у ментов, и у других достойных людей. Но я никогда не видел такого презрения, такого самодовольства, такого упоения мелкой властью над самыми незащищенными людьми. В тот момент, я в принципе все понял.

Поп сказал, что мест уже нет, нам неплохо бы научиться приводить себя в порядок, прежде чем заходить к таким важным лицам, а теперь мы должны уйти и не соваться к нему больше. Ну что ж – еще порция унижения, наверное, и не последняя на сегодня. Мать пыталась что–то сказать, показывала на меня, но набежала толпа каких–то бабок закутанных в черные тряпки и нас вывели на улицу. Я стоял чуть не плача, мать тоже была подавлена. Тут одна из бабок, которая, видимо, слышала разговор, дождавшись пока все разойдутся, подошла, и сказала, что может провести в столовую и накормить хотя бы меня.

Она тихонечко провела нас к задней двери в столовую, и завела меня внутрь. Это было длинное узкое помещение, по всей протяженности которого были поставлены торцами друг к другу столы, за которыми сидели люди и ели, как сейчас помню, борщ. Это было не то говно, которое сейчас варят в кафе на бизнес–ланчи. Это был наваристый, густой суп, и в каждой тарелке лежал небольшой, но кусочек мяса. Я помню, у меня чуть не подкосились ноги от этого вида, от запаха, который стоял в помещении, и от резкой боли, которая внезапно свела мне живот.

Меня усадили за торец крайнего стола, и поставили передо мной миску с борщом. К борщу даже дали два куска свежего белого хлеба. Дрожащими руками я взял ложку и начал закидывать в себя ароматный суп, почти даже не чувствуя вкуса. Но доесть мне не дали. В столовую зашел тот самый поп, которому, как я понял, одна из бабок настучала, что меня провели в столовую без его высокого разрешения. Я так понимаю, у них там еще то змеиное гнездо было.

Меня выводили, а я не отрывал взгляда от стола. Там стояла тарелка с недоеденным супом и хлебом, который я хотел забрать с собой, чтобы отдать матери.

С тех пор во мне поселилась яростная ненависть к православной церкви. Ненависть, которая заставляла кровь вскипать от адреналина каждый раз, когда упоминалось православие. Ненависть, которая оправдала бы сожжение каждого попа на земле, вместе со всей его семьей.

Сейчас уже, конечно, ненависти нет. И я по–другому смотрю на эту ситуацию и на православие. Понимаю, что есть и хорошие люди и плохие. Что такая ненависть деструктивна, что часто люди не виноваты и система просто меняет их. Что детским переживанием нельзя оправдать желание смерти другого человека.

Но к православию до сих пор отношусь резко негативно. И каждого, кто декларирует себя православным, я по умолчанию воспринимаю с большим недоверием и отторжением, если до этого не знал его с хорошей стороны или он впоследствии не показал себя нормальным человеком.

Наверное это неправильно. Прошу прощения, если кого–то задел или обидел этот текст.

Тутта Ларсен: «Негативно к православию обычно относится тот, кто не имеет вообще ни малейшего представления о христианстве»

Поделиться:

Тутту Ларсен знают все! Кто-то, услышав это имя, стряхнет скупую слезу ностальгии по ушедшей юности и MTV нулевых. Молодые мамы благодарят ее за полезные передачи о родительстве на собственном субъективном телевидении. А кто-то с нетерпением ждет новых выпусков программ с Туттой на православном радио и YouTube-канале «Вера в большом городе».

Сегодня мы поговорим с Туттой Ларсен о важном для нее проекте, о том, откуда берется ненависть к православию в сети, стоит ли Церкви «бороться» за молодежь, как говорить с детьми о вере, и о многом другом.

Тутта Ларсен сегодня — это прежде всего многодетная мама, счастливая жена, журналист, телеведущая, христианка? Кто?

Я не знаю никого, кто мог бы взять свою жизнь и представить ее как некий торт, разделив в процентном соотношении, что на 30% он — мама, на 20% — журналист, на 40% — духовный искатель и что-то там еще. Тутта Ларсен — это человек, у которого есть семья, есть желание узнавать себя, узнавать мир. Нормальный человек, который строит свою жизнь, занимается своим делом, у которого есть определенная миссия.

Сказать, что здесь преобладает и кем я чувствую себя в большей степени, — невозможно. Сегодня я с детьми, завтра весь день проведу на работе, а послезавтра займусь какой-нибудь общественной деятельностью. И все это я.

Как из безбашенного виджея MTV в модном топике и с пейджером в руках вы превратились в ведущую православного YouTube-канала? Когда и как вы пришли к Богу?

Наверное, вы не смотрели меня на MTV, потому что я никогда не была «безбашенным виджеем», я была журналистом и телеведущей с дипломом журфака МГУ. Десять лет на MTV я занималась культурно-просветительской деятельностью в области современной музыкальной культуры. Я взяла интервью у огромного количества российских и западных звезд, мы сделали несколько документальных фильмов. Это была нормальная журналистская работа. А то, что у меня есть татуировки и серьга в носу, сильно сомневаюсь, что это может быть критерием, определяющим уровень моей «башенности» или «безбашенности». Мне кажется, у каждого вменяемого человека, у которого есть мозги и чувства, существует также потребность найти ответы на вечные вопросы.

Мы знаем о том, что жизнь заканчивается, и всем очень хочется, чтобы она прошла не напрасно. Мы хотим понять, что по ту сторону… есть там что-то или нет. Мои поиски такого рода привели меня к Христу.

Почему именно православие?

Странный вопрос… Потому что я встретила Христа. Я узнала, что Христос — мой Бог, поэтому я православная христианка, потому что другого Бога я не встретила и не знаю. И знать не хочу.

Вы открыто заявляете о своей вере в медиапространстве. Зачем? Это ваша личная проповедь, личная миссия, свидетельство о Христе?

Я ничего открыто не заявляю. Православный христианин — это человек, который ведет христианский образ жизни, и этот образ жизни связан не только с его внутренней духовной и молитвенной жизнью, но и с какими-то вещами внешними, с тем, как он проявляет себя в обществе, в профессии, в том, как он взаимодействует с миром и людьми.

У меня нет никакого манифеста, я не хожу с транспарантом, просто я стараюсь поступать как православный христианин, и это, очевидно, заметно.

Случалось ли такое, что вы сталкивались с непониманием коллег, поклонников, друзей из-за вашей веры? Сегодня, к сожалению, очень многие люди к православию относятся негативно…

Я заметила, что негативно к православию обычно относится тот, кто не имеет вообще ни малейшего представления о христианстве. Они что-то где-то слышали и составили свое мнение, как в том анекдоте про «Битлз», где Мойша напел. Тот, кто читал Библию, изучал источники, глубоко знаком с христианством и его историей, к религии чаще всего относится с большим уважением, даже будучи атеистом.

Интеллигентный и воспитанный человек никогда не будет обсуждать религиозные вопросы и религиозные предпочтения своих друзей и коллег. Мне повезло, меня окружают именно такие люди, я никогда не сталкивалась ни с какими неприятными комментариями или препятствиями в своей жизни. Господь как-то миловал меня от невежественных и агрессивных неверующих людей, чье неверие строится на их невежестве.

Почему, как вам кажется, сегодня так много молодых людей резко отрицательно относятся к вере и Церкви? В сетях столько ненависти, становится страшно…

Я думаю, что ответ на этот вопрос вытекает из предыдущего. Люди ничего не знают о христианстве, поэтому относятся к нему агрессивно. Может быть, оно их просто пугает. Когда ты чего-то не знаешь, ты этого боишься. А потом, человеку практически всегда нужно найти какого-то врага, и часто этим врагом становятся христиане, потому что эти люди реально практикуют образ жизни, отличный от твоего, и тебя это может «подбешивать». А вопрос ненависти в социальных сетях меня абсолютно не пугает и не волнует.

В человеке в принципе много ненависти, ее достаточно и во мне, но я стараюсь с ней как-то справляться, а кому-то проще ее выпустить наружу и даже сделать основным двигателем своей жизни.

Вообще мир — очень страшное место, я не знаю, как выживают здесь люди без веры, не важно, христианство это или что-то еще. Если у тебя нет веры, это значит, что ты один на один с тем кошмаром, который происходит за окном. Ты ничего не можешь с этим сделать, никак не можешь это объяснить, у тебя не получится выстроить свою систему координат в этом безумии. Людям просто очень страшно жить, а агрессия — побочный эффект страха.

Как вы прививаете любовь к вере своим детям? Настаиваете ли, чтобы они ходили в храм, или ждете их сознательного решения?

Я ничего особенного не прививаю. Мои дети живут тем, чем живут их родители. Они с внутриутробного состояния находятся в храме каждое воскресенье. Повторюсь, это система координат, в которой существует наша семья. Сейчас моему старшему сыну 14. У него уже появились какие-то свои вопросы, я вижу, что начинается его личный духовный путь, собственный поиск Бога. Не исключено, что он скоро перестанет ходить с нами в храм или начнет делать это реже. Или будет искать какой-то свой храм. Я этого не боюсь, я думаю, что заложенные нами нравственные и этические основы христианского порядка не дадут моим детям пасть безнадежно в этом мире. Возможно, их будет гнуть всеми ветрами судьбы, но я уверена, что это их не сломает.

Как сегодня Церковь может развернуть к себе молодежь? Есть ли какие-то современные способы миссии, которые могут изменить ситуацию и повлиять на умы и сердца молодых людей?

Я не уверена, что Церковь должна привлекать как-то сегодня молодежь, завтра женщин, а послезавтра — шахтеров, а через год у Церкви план по привлечению трактористов и доярок… Церковь — место, где человек спасается. Это люди, Тело Христово. Мы, христиане, верим, что мы все — такие клеточки, которые связаны между собой. Действия одного человека отдаются эхом на жизнях всех тех, кто состоит в этом Теле.

Для меня Церковь — это прежде всего сообщество людей, мои братья и сестры во Христе. Это люди, с которыми я проживаю вместе ежевоскресную литургию, в таинстве Евхаристии встречаю Христа. Мне вообще странно, когда о Церкви говорят как о каком-то государстве или институте, у которого должен быть некий план, определенная политика. Мне кажется, что если Церковь говорит с человеком на понятном ему языке, предлагая путь к какой-то лучшей жизни, а может быть, к жизни вечной, то человек просто будет рад войти в эти двери.

Вы ведете YouTube-шоу «Вера в большом городе», где беседуете о вере и жизни с разными интересными и популярными людьми. Название передачи — это отсылка к знаменитому американскому сериалу? Это шоу — такой способ завоевать молодежь, поиск современного языка, чтобы говорить о Боге?

Название «Вера в большом городе» придумано не мной. Я не знаю, чем руководствовались создатели проекта. Подозреваю, что этим названием они хотели подчеркнуть тот факт, что передача не богословская, она светская. В ней принимают участие не только священники или люди, профессионально имеющие отношение к Церкви, а в первую очередь обычные прихожане и миряне, люди, которые взяли на себя крест христианского служения и христианской жизни в той или иной форме и готовы об этом поговорить, готовы этим поделиться.

Мне не нравится слово «шоу» применительно к нашей программе. Никакого шоу здесь нет. Это очень интимный и откровенный разговор о сокровенном. Очень иногда болезненный и даже страшный местами. У нас точно нет никакой задачи привлечь или «отвлечь» молодежь. У нас есть желание рассказать миру о том, что такое христианство в актуальном контексте, в современном городе XXI века. И рассказать это устами христиан, людей разных профессий, разного образа жизни, разного уровня духовного роста. И если это кого-то привлекает — здорово.

Лично для вас «Вера в большом городе» — просто очередной проект или нечто большее?

Для меня «Вера в большом городе» — очень важный проект в моей жизни, потому что, разговаривая со своими коллегами о вере, я открываю и некие новые вещи для себя, новые стороны веры, новые возможности.

Я получаю ответы на свои личные вопросы, и это, конечно, очень мощный терапевтический проект для меня. И более того, благодаря этой программе я встречаюсь с потрясающими людьми, невероятно глубокими, очень талантливыми, яркими, энергетически мощными, светлыми и несущими в этот мир любовь и добро. Встреча с таким человеком всегда поддерживает тебя, питает, позволяет надеяться, позволяет тебе самому захотеть стать человеком с большой буквы.

Кто из гостей проекта произвел на вас самое большое впечатление? Почему?

Повторюсь, в проект приходят очень разные люди, с очень разными историями, но это всегда что-то очень честное, очень глубоко интимное. Говорить о том, чья история мне показалась более захватывающей или привлекательной, я бы не стала. Я ценю всех своих героев и безумно им благодарна за то, что они пришли и поговорили со мной о такой важной и глубоко личной теме, как вера.

Завершился очередной сезон «Веры в большом городе». Будет ли у него продолжение? Какое будущее ждет этот проект?

Конечно же, у проекта будет продолжение, я в это верю. Но надо понимать, что я в этом проекте приглашенный человек. Программа существовала до меня и, возможно, будет существовать и после. Мне бы очень хотелось, чтобы она продолжалась. Мы поставили для себя амбициозную задачу рассказать нашим зрителям о том, как живут христиане не только в России и не только в Москве и Петербурге, но и за пределами больших городов и нашей страны. Мы хотим проехать по России и миру, сделать интервью с христианами разных государств, континентов и родов деятельности, рассказать о том, как живут наши братья во Христе во всех уголках мира.

Поэтому сейчас мы, чтобы реализовать этот проект, запустили краудфандинговую кампанию на planeta.ru с целью найти финансовую поддержку, потому что этот проект требует достаточно больших затрат, если мы хотим сделать его хорошо.

В целом весь проект делается на деньги меценатов. Это в некоторой степени такое общее дело. У нас нет никаких конкретных спонсоров, нас никто не субсидирует, ни Церковь, ни государство. Мы стараемся все это сделать своими силами и очень надеемся на то, что зрителю близко то, что мы делаем, и он поддержит нас, в том числе и материально.

Разве Бог ненавидит некоторых людей?

БОГ НЕНАВИДИТ НЕКОТОРЫХ ЛЮДЕЙ?
Скотт Прайс
оригинал http://www.pristinegrace.org/media.php?id=100
Большинство людей попались на большую ложь о том, что Бог любит всех в мире, без исключения. Вы скажете, что говоря об этом, я сошел с ума? Но прежде чем вы так решите, послушайте, что говорит Бог в Своем Слове о Его любви, и забудьте об измышлениях подобных лжеучителей.
В Пс.5.5 сказано: Ибо Ты Бог, не любящий беззакония; у Тебя не водворится злой. Это сказано не только о грехе, но и о грешниках, как бы большинство проповедников ни хотели нас уверить в обратном.
В Мал.1.2-3 сказано: Я возлюбил вас, говорит Господь. А вы говорите: «в чем явил Ты любовь к нам?» — Не брат ли Исав Иакову? говорит Господь; и однако же Я возлюбил Иакова, а Исава возненавидел… Этот же текст Ветхого Завета упоминается в Новом Завете в Послании к Римлянам 9:13. Действительно, чтобы получить общую картину я рекомендую, начать по крайней мере, с Рим. 9:11-24.
Мтф.7.23 говорит: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие. Означает ли этот стих, что Бог любит весь мир или что Он ненавидит некоторых людей? Слово «знать» здесь означает симпатию или любовь. Сравним это с Пс.5.5. Язык Матфея очень похож. Иначе говоря, Бог не просто не любит беззаконие, Он ненавидит беззаконников.
Мы можем быть уверены, что знать означает любить. В Бытие 4:1, где он говорит: «И Адам познал Еву, жену свою, и она зачала, и родила Каина …» Вопрос; ли слово знал этот стих только к интеллектуальному знанию? Адам изучал женскую физиологию? Нет, он знал Еву сексуально.
В Лк.1.34 Мария говорит о своей беременности: Как же это будет, если я мужа не знаю? Мария была знакома со многими мужчинами среди родных и синагоге. Но она была девственницей. В Мтф.1.24-25 сказано: Иосиф же не знал ее. Это значит, Мария осталась девственницей*.
Теперь посмотрим, как обстоит дело с народами. Амос 3.2 говорит об Израиле: Только вас я признал из всех народов земли. Признает ли Бог существование других стран и народов на земле? Бог знает все, конечно же. Это Его атрибут всеведения. Но Он возлюбил лишь Израиль из всех народов.
Вернемся к Мтф.7.23, где Христос говорит самоправедным людям: Я никогда не знал вас. Вы думаете, что Иисусу ничего не было известно о том, кто эти люди и что они делают? Это нонсенс. Как может Христос судить мир, если Он не знает всего и обо всех? Слово «знать» здесь имеет в виду любовь. Христос никогда не любил творящих беззаконие!
Посмотрите на несколько стихов в книге Евреям 12:5-11. Контекст говорит о наказании народа Божия. Господь кого любит, того наказывает… Если вы остаетесь без наказания, то вы незаконные дети, а не сыны. Бог стремится исправить всех людей на земле? Нет! Нет, потому что Он не любит всех. Если люди говорят, что Бог любит всех, они должны сказать, что Бог имеет незаконных детей, которых Он любит. Но у Бога нет незаконных детей.
Рим.8.29 (ЕМВ) говорит: А кого знал, тех и предопределил. Знал – значит возлюбил прежде, а не просто «предузнал».
Если мы видим в Писании хотя бы одного человека, не возлюбленного Богом, то мы должны допустить противоречивый характер Бога и ложь в Нем. На каком основании?
Наиболее популярный сегодня стих Библии — Иоанн 3:16 «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, чтобы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную», — также воспринимается неправильно. Проблема не в этом тексте, а в людях, искажающих его смысл и находящих в нем то, чего в нем нет.
Я заостряю внимание на том, чтобы показать, что слово «мир» в Иоанн.3.16 не означает всех когда-либо родившихся на земле. Если нельзя доказать из Библии, что нет людей, которых бы Бог не любил, мы должны понять, что в контексте Писания «мир» не означает всех людей без исключения.
Мы видели, что Бог возненавидел Исава и всех творящих беззаконие. Этих примеров в принципе достаточно. Но есть еще несколько вещей, которые поддерживают нашу позицию.
Давайте рассмотрим Иоан.3.16 в контексте. Что имеется в виду? Иисус Христос говорил с Никодимом – еврейским религиозным лидером. Многие евреи считают, что они Божий народ лишь на основании генетического родства с Авраамом (Иоанн.8.39-47). В Иоанн.10.16 Христос объясняет, что есть овцы двух дворов – евреи и язычники. Овцы Израиля – это евреи, которые уверовали во Христа, что составляет лишь остаток евреев (Рим.9.6, 11.1-11). Остаток евреев и остаток от всех других рас – это люди Божьи, которые возлюблены и спасены Им.
Христос говорит Никодиму, что Бог любит и евреев, и язычников, людей всех рас. Любовь Божия основана на принятии людей во Христе. Она не существует вне Христа. Иными словами, если вы любимы Богом, то только на основании заслуг Христа. Это не зависит от вас.
Это можно увидеть в Ефесянам 1:6, где сказано: «…в похвалу славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас в Возлюбленном, «Возлюбленный» — это не кто иной, как Иисус Христос. Бог возлюбил тех, кого Он избрал и предопределил. Стих 1 говорит, «к святым, которые находятся в Ефесе …» Иными словами, он имеет не универсальный характер. Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением в небесах,
так как Он избрал нас в Нем прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей (3-5). Все блага «во Христе». Это включает в себя любовь к Богу. Если вы не «во Христе» Бог не будет вас любить, и не благословит вас. Это пренебрежение истиной Рим.8.38-39: Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее,
ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем. Отметим, что любовь от Бога есть «во Христе Иисусе, Господе».
Божья любовь вечна. Если Бог любит всех без исключения, и ад наполняется большинством этих людей, то какая же это любовь? Любовь Божия является действенной, или у Бога нет власти для выполнения Его целей. Бог любит тех, кто верит Его Евангелию. У нас нет библейских оснований говорить неверующим, что Бог любит их.
Возможно, когда Ной и его семья закрыли дверь ковчега от множества пытавшихся спастись от потопа, они вывесили плакат с надписью наподобие наклеек на бамперах «БОГ ЛЮБИТ ВАС! УЛЫБНИТЕСЬ!»? Люди не имеют права делать таких заявлений. Божья любовь касается тех, кто верит в Евангелие благодати. Возможно, Исав, Иуда или богач в аду поют песню «Иисус любит меня это я знаю Библия говорит мне так»? НЕТ! У них нет на это оснований.
Первый шаг состоит в том, чтобы осознать: Бог не любит всех, потому что Он этого делать не обязан. Милость и благодать состоит в том, что Он возлюбил некоторых и предал Себя за них, потому что это Ему угодно. Кто сказал, что Он вообще должен проявлять благодать и милость ко всем без исключения? Так говорят люди, не понимающие, что такое благодать. Благодать и милость даются только во Христе. Думая иначе, вы будете осуждены.
Перевод: © Inquisitor Eisenhorn
*Следует фрагмент, согласно которому Мария вступила в брачные отношения с Иосифом. С нашей точки зрения это заблуждение, не следующее из прямого смысла Нового Завета. – IE

Просмотры: 2 021

Отрывок из романа Альбера Камю «Чума».

***

С того самого дня, как отец Панлю вступил в санитарную дружину, он не вылезал из лазаретов и пораженных чумой кварталов. Среди членов дружины он занял место, которое, на его взгляд, больше всего подходило ему по рангу, то есть первое. Смертей он нагляделся с избытком. И хотя теоретически он был защищен от заражения предохранительными прививками, мысль о собственной смерти не была ему чуждой. Внешне он при всех обстоятельствах сохранял спокойствие. Но с того дня, когда он в течение нескольких часов смотрел на умирающего ребенка, что-то в нем надломилось. На лице все явственнее читалось внутреннее напряжение. И когда он как-то с улыбкой сказал Риэ, что как раз готовит небольшую работу — трактат на тему: «Должен ли священнослужитель обращаться к врачу?», доктору почудилось, будто за этими словами скрывается нечто большее, чем хотел сказать святой отец. Риэ выразил желание ознакомиться с этим трудом, но Панлю заявил, что вскоре он произнесет во время мессы проповедь и постарается изложить в ней хотя бы отдельные свои соображения.

— Буду очень рад, доктор, если вы тоже придете; уверен, что вас это заинтересует.

Вторая проповедь отца Панлю пришлась на ветреный день. Откровенно говоря, ряды присутствующих по сравнению с первым разом значительно поредели. Главное потому, что подобные зрелища уже потеряли для наших сограждан прелесть новизны. Да и слово «новизна» тоже утратило свой первоначальный смысл в те трудные дни, какие переживал наш город. К тому же большинство наших сограждан, если даже они еще не окончательно отвернулись от выполнения религиозных обязанностей или не сочетали их слишком открыто со своей личной, глубоко безнравственной жизнью, восполняли обычные посещения церкви довольно-таки нелепыми суевериями. Они предпочитали не ходить к мессе, зато носили на шее медальоны, обладающие свойством предохранять от недугов, или амулеты с изображением святого Роха.

В качестве иллюстрации можно привести неумеренное увлечение наших сограждан различными пророчествами. Так, весной все мы с минуты на минуту дружно ждали прекращения чумы и никому не приходило в голову выспрашивать соседа его мнение о сроках эпидемии, поскольку все старались себя убедить, что она вот-вот затухнет. Но шли дни, и люди начали бояться, что беда вообще никогда не кончится, и тогда-то прекращение эпидемии стало объектом всеобщих чаяний. Тут-то и стали ходить по рукам различные прорицания, почерпнутые из высказываний католических святых или пророков. Владельцы городских типографий быстренько смекнули, какую выгоду можно извлечь из этого поголовного увлечения, и отпечатали во множестве экземпляров тексты, циркулировавшие по всему Орану. Но, заметив, что это не насытило жадного любопытства публики, дельцы предприняли розыски, перерыли все городские библиотеки и, обнаружив подходящие свидетельства такого рода, рассыпанные по местным летописям, распространяли их по городу. Но поскольку летопись скупа на подобные прорицания, их стали заказывать журналистам, которые, по крайней мере в этом пункте, выказали себя столь же сведущими, как их учителя в минувших веках.

Некоторые из этих пророчеств печатались подвалами в газетах. Читатели набрасывались на них с такой же жадностью, как на сентиментальные историйки, помещавшиеся на последней странице в благословенные времена здоровья. Некоторые из этих прорицаний базировались на весьма причудливых подсчетах, где все было вперемешку: и непременно цифра тысяча, и количество смертей, и подсчет месяцев, прошедших под властью чумы. Другие проводили сравнения с великими чумными морами, именуемыми в предсказаниях константными, и из своих более или менее причудливых подсчетов извлекали данные о нашем теперешнем испытании. Но особенно высоко ценила публика прорицания, составленные в стиле пророчеств Апокалипсиса и возвещавшие о череде событий, каждое из которых можно было без труда применить к нашему городу и до того путаных, что любой мог толковать их сообразно своему личному вкусу. Каждый день ворошили творения Нострадамуса и святой Одилии и всякий раз собирали обильную жатву. Все эти пророчества объединяла общая черта — утешительность их итогов. И только одна чума не обладала этим свойством.

Итак, суеверия прочно заменили нашим согражданам религию, и именно по этой причине церковь, где читал свою проповедь отец Панлю, была заполнена всего на три четверти. Когда вечером Риэ зашел в собор, ветер со свистом просачивался между створками входных дверей, свободно разгуливал среди присутствующих. И в этом промозглом, скованном тишиной храме, где собрались одни лишь мужчины, Риэ присел на скамью и увидел, как на кафедру поднялся преподобный отец. Заговорил он более кротким и более раздумчивым тоном, чем в первый раз, и молящиеся отмечали про себя, что он не без некоторого колебания приступил к делу. И еще одна любопытная деталь: теперь он говорил не «вы», а «мы».

Но мало-помалу голос его окреп. Для начала он напомнил о том, что чума царит в нашем городе вот уже несколько долгих месяцев и что теперь мы узнали ее лучше, ибо множество раз видели, как присаживалась она к нашему столу или к изголовью постели близкого нам человека, как шагала рядом с нами, поджидала нашего выхода с работы; итак, теперь мы, возможно, способны лучше внимать тому, что говорит она нам беспрестанно и к чему мы в первые минуты растерянности прислушивались, видимо, недостаточно. То, о чем уже вещал отец Панлю с этой самой кафедры, остается верным — или по крайней мере таково было тогда его убеждение. Но возможно, как и все мы — тут отец Панлю сокрушенно ударил себя в грудь, — быть может, он и думал, и говорил об этом без должного сострадания. Но все же в речи его было и зерно истины: из всего и всегда можно извлечь поучение. Самое жестокое испытание — и оно благо для христианина. А христианин как раз в данном случае и должен стремиться к этому благу, искать его, понимать, в чем оно и как его найти.

В эту минуту люди, сидевшие вокруг Риэ, откинулись на спинки скамеек и расположились со всеми возможными в церкви удобствами. Одна из створок обитой войлоком двери тихонько хлопала от ветра. Кто-то из присутствующих поднялся с места и придержал ее. И Риэ, отвлеченный этим движением, почти не слышал того, о чем заговорил после паузы отец Панлю. А тот говорил примерно так: не следует пытаться объяснять являемое чумой зрелище, а следует пытаться усвоить то, что можно усвоить. Короче, по словам проповедника, так по крайней мере истолковал их про себя рассеянно слушавший Риэ, выходило, что объяснять здесь нечего. Но он стал слушать с большим интересом, когда проповедник неожиданно громко возгласил, что многое объяснимо перед лицом Господа Бога, а иное так и не объяснится. Конечно, существуют добро и зло, и обычно каждый без труда видит различие между ними. Но когда мы доходим до внутренней сущности зла, здесь-то и подстерегают нас трудности. Существует, к примеру, зло, внешне необходимое, и зло, внешне бесполезное. Имеется Дон Жуан, ввергнутый в преисподнюю, и кончина невинного ребенка. Ибо если вполне справедливо, что распутник сражен десницей Божьей, то трудно понять страдания дитяти. И впрямь, нет на свете ничего более значимого, чем страдание дитяти и ужас, который влекут за собой эти страдания, и причины этого страдания, кои необходимо обнаружить. Вообще-то Бог все облегчает нам, и с этой точки зрения наша вера не заслуживает похвалы — она естественна. А тут он, Бог, напротив, припирает нас к стене. Таким образом, мы находимся под стенами чумы и именно из ее зловещей сени обязаны извлечь для себя благо. Отец Панлю отказывался даже от тех льгот и поблажек, что позволили бы перемахнуть через эту стену. Ему ничего не стоило сказать, что вечное блаженство, ожидающее ребенка, может сторицей вознаградить его за земные муки, но, по правде говоря, он и сам не знает, так ли это. И впрямь, кто возьмется утверждать, что века райского блаженства могут оплатить хотя бы миг человеческих страданий? Утверждающий так не был бы, конечно, христианином, ибо наш Учитель познал страдания плотью своей и духом своим. Нет, отец Панлю останется у подножия стены, верный образу четвертования, символом коего является крест, и пребудет лицом к лицу с муками младенца. И безбоязненно скажет он тем, кто слушает его ныне: «Братия, пришел час. Или надо во все верить, или все отрицать… А кто среди вас осмелится отрицать все?..»

У Риэ на мгновение мелькнула мысль, что святой отец договорился до прямой ереси. Но тут оратор продолжал с новой силой доказывать, что это предписание свыше, это ясное требование идет на благо христианину. Оно же зачтется ему как добродетель. Он, Панлю, знает, что та добродетель, речь о коей пойдет ниже, возможно, содержит нечто чрезмерное и покоробит многие умы, привыкшие к более снисходительной и более классической морали. Но религия времен чумы не может остаться нашей каждодневной религией, и ежели Господь способен попустить, даже возжелать, чтобы душа покоилась и радовалась во времена счастья, то возжелал он также, чтобы религия в годину испытания стала неистовой. Ныне Бог проявил милость к творениям своим, наслав на них неслыханные беды, дабы могли они обрести и взять на рамена свои высшую добродетель, каковая есть Все или Ничего.

Много веков назад некий светский мыслитель утверждал, что ему-де открыта тайна церкви, заключавшаяся в том, что чистилища не существует. Под этими словами он разумел, что полумеры исключены, что есть только рай и ад и что человеку, согласно собственному его выбору, уготовано райское блаженство или вечные муки. По словам отца Панлю, это было чистейшей ересью, каковая могла родиться лишь в душе вольнодумца. Ибо чистилище существует. Но разумеется, бывают эпохи, когда нельзя говорить о мелких грехах. Всякий грех смертелен, и всяческое равнодушие преступно. Или все, или ничего.

Отец Панлю замолк, и до слуха Риэ отчетливее донеслись жалобные стоны разгулявшегося ветра, со свистом просачивающегося в щель под дверью. Но святой отец тут же заговорил снова и сказал, что добродетель безоговорочного приятия, о коей он упомянул выше, не может быть понята в рамках того узкого смысла, какой придается ей обычно, что речь шла не о банальной покорности и даже не о труднодостигаемом уничижении. Да, он имел в виду уничижение, но то уничижение, на какое добровольно идет уничижаемый. Безусловно, муки ребенка уничижительны для ума и сердца. Но именно поэтому необходимо через них пройти. Именно поэтому — и тут отец Панлю заверил свою аудиторию, что ему нелегко будет произнести эти слова, поэтому нужно желать их, раз их возжелал Господь. Только так христианин идет на то, чтобы ничего не щадить, и раз все выходы для него заказаны, дойдет до главного, главенствующего выбора. И выберет он безоговорочную веру, дабы не быть вынужденным к безоговорочному отрицанию. И подобно тем славным женщинам, которые, узнав, что набухающие бубоны свидетельствуют о том, что тело естественным путем изгоняет из себя заразу, молят сейчас в церквах: «Господи, пошли ему бубоны», так вот и христианин должен уметь отдать себя в распоряжение воли Божьей, пусть даже она неисповедима. Нельзя говорить: «Это я понимаю, а это для меня неприемлемо»; надо броситься в сердцевину этого неприемлемого, которое предложено нам именно для того, дабы совершили мы свой выбор. Страдания ребенка — это наш горький хлеб, но, не будь этого хлеба, душа наша зачахла бы от духовного голода.

Тут приглушенный шум, обычно сопровождавший каждую паузу в проповеди отца Панлю, стал громче, но святой отец заговорил с внезапной силой и, словно поставив себя на место своих слушателей, вопрошал, как следует вести себя. Он уверен, что первой мыслью и первым словом будет страшное слово «фатализм». Так вот он не отступит перед этим словом, ежели ему дозволят добавить к слову «фатализм» эпитет «активный». Разумеется, он хочет напомнить еще раз, что не следует брать пример с абиссинцев христианского вероисповедания, о которых он уже говорил в предыдущей проповеди. И не следует даже в мыслях подражать персам, которые во время чумы кидали свое тряпье в христианские санитарные пикеты, громогласно призывая небеса ниспослать чуму на этих неверных, осмелившихся бороться против бича, посланного Богом. Но с другой стороны, не надо брать пример также и с каирских монахов, которые при чумной эпидемии, разразившейся в прошлом веке, брали во время причастия облатки щипчиками, дабы избежать соприкосновения с влажными горячечными устами, где могла притаиться зараза. И зачумленные персы, и каирские монахи равно совершили грех. Ибо для первых страдания ребенка были ничто, а для вторых, напротив, вполне человеческий страх перед муками заглушил все прочие чувства. В обоих случаях извращалась сама проблема. И те и другие остались глухи к гласу Божьему. Но есть и иные примеры, какие хотел бы напомнить собравшимся отец Панлю. Если верить старинной хронике, повествующей о великой марсельской чуме, то там говорится, что из восьмидесяти одного монаха обители Мерси только четверых пощадила злая лихорадка. И из этих четверых трое бежали куда глаза глядят. Так гласит летопись, а летопись, как известно, не обязана комментировать. Но, читая хронику, отец Панлю думал о том, что остался там один вопреки семидесяти семи смертям, вопреки примеру троих уцелевших братьев. И, ударив кулаком о край кафедры, преподобный отец воскликнул: «Братья мои, надо быть тем, который остается!»

Конечно, это не значит, что следует отказываться от мер предосторожности, от разумного порядка, который вводит общество, борясь с беспорядком стихийного бедствия. Не следует слушать тех моралистов, которые твердят, что надо-де пасть на колени и предоставить событиям идти своим чередом. Напротив, надо потихоньку пробираться в потемках, возможно даже вслепую, и пытаться делать добро. Но что касается всего прочего, надо оставаться на месте, положиться со смирением на Господа даже в кончине малых детей и не искать для себя прибежища.

Здесь отец Панлю поведал собравшимся историю епископа Бельзенса во время марсельской чумы. Проповедник напомнил слушателям, что к концу эпидемии епископ, свершив все, что повелевал ему долг, и считая, что помочь уже ничем нельзя, заперся в своем доме, куда снес запасы продовольствия, и велел замуровать ворота; и вот марсельцы с непостоянством, вполне закономерным, когда чаша страданий бывает переполнена, возненавидели того, кого почитали ранее своим кумиром, обложили его дом трупами, желая распространить заразу, и даже перебрасывали мертвецов через стены, дабы чума сгубила его вернее. Итак, епископ, поддавшись последней слабости, надеялся найти убежище среди разгула смерти, а мертвые падали ему на голову с неба. Так и мы должны извлечь из этого примера урок: нет во время чумы и не может быть островка. Нет, середины не дано. Надо принять постыдное, ибо каждому надлежит сделать выбор между ненавистью к Богу и любовью к нему.

«Братья мои, — продолжал Панлю, и по его интонациям прихожане догадались, что проповедь подходит к концу, — любовь к Богу — трудная любовь. Любовь к нему предполагает полное забвение самого себя, пренебрежение к своей личности. Но один лишь он может смыть ужас страдания и гибели детей, во всяком случае лишь один он может превратить его в необходимость, ибо человек не способен это понять, он может лишь желать этого. Вот тот трудный урок, который я желал усвоить вместе с вами. Вот она, вера, жестокая в глазах человека и единственно ценная в глазах Господа, к которой мы и должны приблизиться. Пред лицом столь страшного зрелища все мы должны стать равными. На этой вершине все сольется и все сравняется, и воссияет истина из видимой несправедливости. Вот почему во многих церквах Юга Франции погибшие от чумы покоятся под плитами церковных хоров, и священнослужители обращаются к своей пастве с высоты этих могил, и истины, которые они проповедуют, воссияют из этого пепла, куда, увы, внесли свою лепту и малые дети».

Если вам нравится наша работа — поддержите нас:

Карта Сбербанка: 4276 1600 2495 4340 (Плужников Алексей Юрьевич)

Или с помощью этой формы, вписав любую сумму:

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *