Национальные проблемы России

Межнациональные конфликты в 21 веке

Межнациональные конфликты в 21 веке.

В современном мире практически не существует этнически гомогенных государств. К таковым можно условно отнести только 12 стран, (9% всех государств мира). В 25 государствах (18,9%) основная этническая общность составляет 90% населения, еще в 25 странах этот показатель колеблется от 75 до 89 %. В 31 государстве (23,5 %) национальное большинство составляет от 50 до 70 %, и в 39 странах (29,5%) едва ли половине населения является этнически однородной группой. Таким образом, людям разных национальностей так или иначе приходится сосуществовать на одной территории, и мирная жизнь складывается далеко не всегда.

В мировой конфликтологии нет единого концептуального подхода к причинам межэтнических конфликтов. Анализируются социально-структурные изменения контактирующих этнических групп, проблемы их неравенства в статусе, престиже, вознаграждении.

Исследователи, опирающиеся на коллективные действия, концентрируются на ответственности элит, борющихся с помощью мобилизации вокруг выдвигаемых ими идей за власть, ресурсы. В более модернизированных обществах членами элиты становились интеллектуалы с профессиональной подготовкой.

Большим влиянием на Западе пользуется концепция «столкновения цивилизаций» С.Хантингтона, она объясняет современные конфликты, в частности недавние акты международного терроризма, конфессиональными различиями. В исламской, конфуцианской, буддистской и православных культурах будто бы не находят отклика идеи западной цивилизации – либерализм, равенство, законность, права человека, рынок, демократия, отделение церкви от государства.

Известна также теория этнической границы, понимаемой как субъективно-осознаваемая и переживаемая дистанция в контексте межэтнических отношений. (П.П. Кушнер, М.М. Бахтин). Этническая граница определяется маркерами – культурными характеристиками, имеющими первостепенное значение для данной этнической группы. Их значение и набор могут меняться. Этносоциологические исследования 80х-90х гг. показали, что маркерами могут быть не только ценности, сформированные на культурной основе, но и политические представления, концентрирующие на себе этническую солидарность. Следовательно, этнокультурный разграничитель (такой, как язык титульной национальности, знание или незнание которого влияет на мобильность и даже карьеру людей) заменяется доступом к власти. Отсюда может начаться борьба за большинство в представительных органах власти и все вытекающие из этого дальнейшие обострения ситуации.

Межэтнические конфликты, разумеется, не возникают на пустом месте. Как правило, для их появления необходим определенный сдвиг привычного уклада жизни, разрушения системы ценностей, что сопровождается чувствами фрустрации, растерянности и дискомфорта, обреченности и даже потери смысла жизни. В таких случаях на первый план в регуляции межгрупповых отношений в обществе выдвигается этнический фактор, как более древний, выполнявший в процессе филогенеза функцию группового выживания.

Действие этого социально-психологического механизма происходит следующим образом. Когда появляется угроза существованию группы как целостного и самостоятельного субъекта межгруппового взаимодействия, на уровне социального восприятия ситуации происходит социальная идентификация по признаку происхождения, по признаку крови; включаются механизмы социально-психологической защиты в виде процессов внутригрупповой сплоченности, внутригруппового фаворитизма, усиления единства «мы» и внешнегрупповой дискриминации и обособления от «них», «чужих». Эти процедуры ведут к отдалению и искажению образов внешних групп, которые с эскалацией конфликта приобретают хорошо изученные в социальной психологии особенности и черты.

Объединение группы по этническому признаку происходит на основе:
— предпочтения своих соплеменников «чужим», пришлым, некоренным и усиления чувства национальной солидарности;
— защиты территории проживания и возрождения чувства территориальности для титульной нации, этнической группы;
— требований о перераспределении дохода;
— игнорирования законных потребностей других групп населения на данной территории, признаваемых «чужими».

Все эти признаки обладают одним преимуществом для группового массового действия — наглядностью и самоочевидностью общности (по языку, культуре, внешности, истории и т.д.) по сравнению с «чужими». Индикатором состояния межнациональных отношений и, соответственно, их регулятором является этнический стереотип как разновидность социального стереотипа. Функционируя внутри группы и будучи включенным в динамику межгрупповых отношений, стереотип выполняет регуляторно-интеграционную функцию для субъектов социального действия при разрешении социального противоречия. Именно эти свойства социального стереотипа, этнического в особенности, делают его эффективным регулятором любых социальных отношений, когда эти отношения в условиях обострения противоречий редуцируются к межэтническим.

Когда сталкиваются интересы двух групп и обе группы претендуют на те же блага и территорию (как, например, ингуши и североосетинцы), в условиях социального противостояния и девальвации общих целей и ценностей национально-этнические цели и идеалы становятся ведущими социально-психологическими регуляторами массового социального действия. Поэтому процесс поляризации по этническому признаку неизбежно начинает выражаться в противостоянии, в конфликте, который, в свою очередь, блокирует удовлетворение базовых социально-психологических потребностей обеих групп.

При этом в процессе эскалации конфликта объективно и неизменно начинают действовать следующие социально-психологические закономерности:
— уменьшение объема коммуникации между сторонами, увеличение объема дезинформации, ужесточение агрессивности терминологии, усиление тенденции использовать СМИ как оружие в эскалации психоза и противостояния широких масс населения;
— искаженное восприятие информации друг о друге;
— формирование установки враждебности и подозрительности, закрепление образа «коварного врага» и его дегуманизация, т.е. исключение из рода человеческого, что психологически оправдывает любые зверства и жестокости по отношению к «нелюдям» при достижении своих целей;
— формирование ориентации на победу в конфликте силовыми методами за счет поражения или уничтожения другой стороны.

Таким образом, задача социологии состоит прежде всего в том, чтобы уловить тот момент, когда еще возможно компромиссное решение конфликтной ситуации, и не допустить ее переход в более острую стадию.

Кипрский конфликт

На сегодняшний день на острове Кипр проживает около 80 процентов греков и 20 процентов турок. После образования Республики Кипр сформировалось смешанное правительство, однако в результате разночтений положений

Конституции ни одна сторона не повиновались указаниям, исходившим от министров противостоящей общины. В 1963 году вспышки насилия с обеих сторон стали реальностью. С 1964 по 1974 гг. на острове для предотвращения конфликта был размещен контингент ООН. Однако в 1974 году была предпринята попытка правительственного переворота, в результате чего Президент Макариос был принужден к ссылке. В ответ на попытку переворота Турция направила на Кипр 30-тысячный военный корпус. Сотни тысяч греческих киприотов бежали на юг острова под жестким наступлением турецкой армии. Насилие продолжалось несколько месяцев. К 1975 году остров был разделен. В результате раздела одну треть острова на севере контролируют турецкие войска, а южную часть — греческие. Под наблюдением ООН был осуществлен обмен населением: турки-киприоты были перемещены на север, а греки-киприоты — на юг. «Зеленая линия» развела конфликтующие стороны, и в 1983 году была провозглашена Турецкая Республика Северного Кипра; однако ее признала только Турция. Греческая сторона требует возвращения территории, греки-киприоты, жившие на севере, надеются вернуться в свои дома и считают, что север оккупирован турецкими захватчиками. С другой стороны, контингент турецких войск на севере Кипра постоянно увеличивается, и ни те, ни другие киприоты не отказываются от «образа врага». Фактически контакты между севером и югом острова сведены на нет.

До окончательного решения конфликта еще далеко, поскольку ни одна сторона не готова идти на уступки.

Конфликты на Балканах

На Балканском полуострове существует несколько культурных регионов и типов цивилизации. Особо выделены следующие: византийско-православный на востоке, латино-католический на западе и азиатско-исламский в центральных и южных областях. Межнациональные отношения здесь так запутаны, что трудно ожидать полного улаживания конфликтов в ближайшие десятилетия.

При создании Социалистической Федеративной республики Югославии, состоявшей из шести республик, основным критерием их образования был этнический состав населения. Этот важнейший фактор впоследствии и был использован идеологами национальных движений и способствовал распаду федерации. В Боснии и Герцеговине боснийцы-мусульмане составляли 43,7% населения, сербы — 31,4%, хорваты — 17,3%. В Черногории проживало 61,5% черногорцев, в Хорватии 77,9 % составляли хорваты, в Сербии 65,8 % — сербы, это с автономными краями: Воеводина, Косово и Метохия. Без них же в Сербии сербы составляли 87,3 %. В Словении словенцев — 87,6 %. Таким образом, в каждой из республик проживали и представители этнических групп других титульных национальностей, а также значительное количество венгров, турок, итальянцев, болгар, греков, цыган и румын.

Еще один немаловажный фактор – конфессиональный, причем религиозность населения определяется здесь этническим происхождением. Сербы, черногорцы, македонцы — это православные группы. Однако и среди сербов есть католики. Католиками являются хорваты и словенцы. Интересен

конфессиональный срез в Боснии и Герцеговине, где проживают католики-хорваты, православные — сербы и славяне-мусульмане. Есть и протестанты — это национальные группы чехов, немцев, венгров, словаков. Имеются в стране и иудейские общины. Значительное число жителей (албанцы, славяне-мусульмане) исповедуют ислам.

Лингвистический фактор также сыграл немаловажную роль. Около 70 % населения бывшей Югославии говорило на сербско-хорватском или же, как принято говорить, хорвато-сербском языке. Это в первую очередь сербы, хорваты, черногорцы, мусульмане. Однако он не был единым государственным языком, в стране вообще не было единого государственного языка. Исключение составляла армия, где делопроизводство велось на сербско-хорватском

(на основе латинской графики), команды также подавались на данном языке.

Конституция страны подчеркивала равноправие языков, и даже при выборах

бюллетени печатались на 2-3-4-5 языках. Существовали албанские школы, а также венгерские, турецкие, румынские, болгарские, словацкие, чешские и даже украинские. Издавались книги, журналы. Однако в последние десятилетия язык стал предметом политических спекуляций.

Нельзя не учитывать также экономический фактор. Босния и Герцеговина, Македония, Черногория и автономный край Косово — отставали в экономическом развитии от Сербии.. Это приводило к различиям в доходе различных национальных групп и усиливало противоречия между ними. Экономический кризис, многолетняя безработица, жесточайшая инфляция, девальвация динара усиливали центробежные тенденции в стране, особенно в начале 80-х годов.

Причин распада югославского государства можно назвать еще десятки, но так или иначе к концу 1989 года произошла дезинтеграция однопартийной системы, и после проведения парламентских выборов в 1990-1991 гг. начались военные действия в Словении и Хорватии с июня 1991 года, а в апреле 1992 года в Боснии и Герцеговине разгорелась гражданская война. Она сопровождалась этническими чистками, созданием концентрационных лагерей, грабежами. На сегодняшний день «миротворцы» добились прекращения открытых боев, но ситуация на Балканах сегодня по-прежнему остается сложной и взрывоопасной.

Очередной очаг напряженности возник в крае Косово и Метохия — на исконных сербских землях, колыбели сербской истории и культуры, на которых в силу исторических условий, демографических, миграционных процессов доминирующим населением являются албанцы (90 — 95 %), претендующие на отделение от Сербии и создание самостоятельного государства. Ситуация для сербов усугубляется еще и тем, что край граничит с Албанией и населенными албанцами регионами Македонии. В той же Македонии существует проблема взаимоотношений с Грецией, которая протестует против названия республики, считая незаконным присвоение имени государству, совпадающего с название одной из областей Греции. Болгария имеет претензии к Македонии по причине статуса македонского языка, рассматривая его как диалект болгарского.

Обострены хорвато-сербские отношения. Это связано с положением сербов в

Хорватии. Сербы, вынужденные оставаться в Хорватии, меняют национальность, фамилии, принимают католицизм. Увольнение с работы по этническому признаку становится обыденным делом, и все чаще говорится о «великосербском национализме» на Балканах. По разным данным, от 250 до 350 тысяч человек были вынуждены покинуть Косово. Только за 2000 год в там было убито около тысячи человек, сотни раненых и пропавших без вести.

Молуккский конфликт

В современной Индонезии совместно проживают более 350 различных этносов, взаимоотношения которых складывались на протяжении многовековой истории этого крупнейшего в мире архипелага, представляющего собой некую географическую и культурно-историческую общность. Экономический кризис, разразившийся в Индонезии в 1997 году, и последовавшее за ним крушение в мае 1998-го режима Сухарто привели к резкому ослаблению центральной власти в этой многоостровной стране, отдельные части которой традиционно были подвержены сепаратистским настроениям, а межэтнические противоречия тлели, как правило, подспудно, открыто выражаясь обычно лишь в периодических китайских погромах.

Между тем начавшаяся в мае 1998 года демократизация индонезийского общества привела к росту свободы самовыражения различных этносов, что вкупе с ослаблением центральной власти и резким падением влияния армии и ее возможности воздействовать на события на местах привело к взрыву межэтнических противоречий в различных частях Индонезии. Наиболее кровопролитный конфликт в новейшей истории межэтнических отношений современной Индонезии начался в середине января 1999 года — год назад — в административном центре провинции Молукки (Молуккские острова) городе Амбоне. Уже за первые два месяца в различных частях провинции были сотни убитых и раненых, десятки тысяч беженцев и огромные материальные потери. И все это в провинции, которая считалась в Индонезии чуть ли не образцовой с точки зрения взаимоотношений различных групп населения. При этом специфика данного конфликта в том, что, начавшись преимущественно как межэтнический, усугубляемый религиозными различиями, амбонский конфликт постепенно превратился в межрелигиозный, между местными мусульманами и христианами, и грозит взорвать всю систему межконфессиональных отношений в Индонезии в целом. Именно на Молукках численность христиан и мусульман примерно одинаковая: в целом по провинции мусульман около 50% (это суниты шафиитской школы) и около 43% христиан (37% протестантов и 6% католиков), на Амбоне же это соотношение составляет соответственно 47% и 43%, что не позволяет ни одной из сторон быстро взять вверх. Таким образом, вооруженное противостояние грозит затянуться.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

вопрос о взаимоотношениях (экономических, территориальных, политических, государственно-правовых, культурных и языковых) между нациями, национальными группами и народностями, вопрос о причинах возникновения противоречий между ними.

Выделяются следующие основные сферы конфликтных ситуаций в многонациональном государстве: 1) отношения между центральными органами и республиками (землями, штатами, кантонами и т.п.); 2) отношения между союзными республиками (штатами); 3) отношения внутри союзных республик между автономными образованиями; 4) проблемы национальных групп в республиках (штатах), а также национальностей, не имеющих собственных национально-государственных образований; 5) проблемы разделенных народов. Все они являются производными основного противоречия, обусловленного существованием двух тенденций в развитии наций.

Первая: пробуждение национальной жизни и национальных движений, создание независимых национальных государств. Вторая: развитие всяческих отношений между нациями на основе процесса интернационализации, ломка национальных границ, усиление взаимного сотрудничества, интеграционные процессы. Эти две тенденции являются источником развития социально-этнических процессов. Недостаточно теоретически признать их существование, необходимо снять все препятствия на пути их действия.

Национальный вопрос может выступать как проблема социально-экономического развития, а также культуры, языка, и даже экологической защиты. Но его постановка всегда содержит политический аспект. Выступая как вопрос политической демократии, он каждый раз вскрывает ущербность какой-либо стороны существующей политической системы, вновь выдвигая проблему равноправия.

Развитие и прогресс нации может быть результатом определенной политики, реализация которой является функцией национально-государственной организации. Нельзя смешивать вопрос о равенстве и равноправии наций. Абсолютного равенства быть не может, равноправие определяется национальной политикой.

Оцените определение: Отличное определение — Неполное определение ↓

Источник: Словарь по политологии под ред. В.Н. Коновалова

Россия: национальный вопрос

Автор Редакция рубрики «Политика» 19.02.2018 15:00 Политика » Власть

Для России — с ее многообразием языков, традиций, этносов и культур — национальный вопрос, без всякого преувеличения, носит фундаментальный характер. Любой ответственный политик, общественный деятель должен отдавать себе отчет в том, что одним из главных условий самого существования нашей страны является гражданское и межнациональное согласие.

Мы видим, что происходит в мире, какие здесь копятся серьезнейшие риски. Реальность сегодняшнего дня — рост межэтнической и межконфессиональной напряженности. Национализм, религиозная нетерпимость становятся идеологической базой для самых радикальных группировок и течений. Разрушают, подтачивают государства и разделяют общества.

Колоссальные миграционные потоки — а есть все основания полагать, что они будут усиливаться, — уже называют новым «великим переселением народов», способным изменить привычный уклад и облик целых континентов. Миллионы людей в поисках лучшей жизни покидают регионы, страдающие от голода и хронических конфликтов, бедности и социальной неустроенности.

С «обострением национального вопроса» вплотную столкнулись самые развитые и благополучные страны, которые прежде гордились своей толерантностью. А сегодня — друг за другом объявляют о провале попыток интегрировать в общество инокультурный элемент, обеспечить неконфликтное, гармоничное взаимодействие различных культур, религий, этнических групп.

«Плавильный котел» ассимиляции барахлит и чадит — и не способен «переварить» все возрастающий масштабный миграционный поток. Отражением этого в политике стал «мультикультурализм», отрицающий интеграцию через ассимиляцию. Он возводит в абсолют «право меньшинства на отличие» и при этом недостаточно уравновешивает это право — гражданскими, поведенческими и культурными обязанностями по отношению к коренному населению и обществу в целом.

Во многих странах складываются замкнутые национально-религиозные общины, которые не только ассимилироваться, но даже и адаптироваться отказываются. Известны кварталы и целые города, где уже поколения приезжих живут на социальные пособия и не говорят на языке страны пребывания. Ответная реакция на такую модель поведения — рост ксенофобии среди местного коренного населения, попытка жестко защитить свои интересы, рабочие места, социальные блага — от «чужеродных конкурентов». Люди шокированы агрессивным давлением на свои традиции, привычный жизненный уклад и всерьез опасаются угрозы утратить национально-государственную идентичность.

Вполне респектабельные европейские политики начинают говорить о провале «мультикультурного проекта». Чтобы сохранить свои позиции, эксплуатируют «национальную карту» — переходят на поле тех, кого ранее сами считали маргиналами и радикалами. Крайние силы, в свою очередь, резко набирают вес, всерьез претендуя на государственную власть. По сути, предлагается вести речь о принуждении к ассимиляции — на фоне «закрытости» и резкого ужесточения миграционных режимов. Носители другой культуры должны либо «раствориться в большинстве», либо остаться обособленным национальным меньшинством — пусть даже обеспеченным разнообразными правами и гарантиями. А фактически — оказаться отлученным от возможности успешной карьеры. Прямо скажу — от гражданина, поставленного в такие условия, трудно ожидать лояльности по отношению к своей стране.

За «провалом мультикультурного проекта» стоит кризис самой модели «национального государства» — государства, исторически строившегося исключительно на основе этнической идентичности. И это — серьезный вызов, с которым придется столкнуться и Европе, и многим другим регионам мира.

Россия как «историческое государство»

При всей внешней схожести ситуация у нас — принципиально иная. Наши национальные и миграционные проблемы напрямую связаны с разрушением СССР, а по сути, исторически — большой России, сложившейся в своей основе еще в XVIII веке. С неизбежно последовавшей за этим деградацией государственных, социальных и экономических институтов. С громадным разрывом в развитии на постсоветском пространстве.

Продекларировав 20 лет назад суверенитет, тогдашние депутаты РСФСР в запале борьбы с «союзным центром» запустили процесс строительства «национальных государств», причем даже внутри самой Российской Федерации. «Союзный центр», в свою очередь, пытаясь давить на оппонентов, начал вести закулисную игру с российскими автономиями, обещая им повышение «национально-государственного статуса». Сейчас участники этих процессов перекладывают вину друг на друга. Но очевидно одно — их действия в равной степени и неизбежно вели к развалу и сепаратизму. И у них не нашлось ни мужества, ни ответственности, ни политической воли — чтобы последовательно и настойчиво отстаивать территориальную целостность Родины.

То, в чем, возможно, не отдавали себе отчет инициаторы «затей с суверенитетами», — все остальные, в том числе и за рубежами нашего государства, — поняли очень четко и быстро. И последствия не заставили себя ждать.

С распадом страны мы оказались на грани, а в отдельных известных регионах — и за гранью гражданской войны, причем именно на этнической почве. Огромным напряжением сил, большими жертвами эти очаги нам удалось погасить. Но это, конечно, не означает, что проблема снята.

Однако даже в тот момент, когда государство как институт критически ослабело, Россия не исчезла. Произошло то, о чем Василий Ключевский говорил применительно к первой русской Смуте: «Когда надломились политические скрепы общественного порядка, страна была спасена нравственной волей народа».

И, кстати, наш праздник 4 ноября — День народного единства, который некоторые поверхностно называют «днем победы над поляками», на самом деле — это «день победы над собой», над внутренней враждой и распрями, когда сословия, народности осознали себя единой общностью — одним народом. Мы по праву можем считать этот праздник днем рождения нашей гражданской нации.

Историческая Россия — не этническое государство и не американский «плавильный котел», где, в общем-то, все так или иначе — мигранты. Россия возникла и веками развивалась как многонациональное государство. Государство, в котором постоянно шел процесс взаимного привыкания, взаимного проникновения, смешивания народов на семейном, на дружеском, на служебном уровне. Сотен этносов, живущих на своей земле вместе и рядом с русскими. Освоение огромных территорий, наполнявшее всю историю России, было совместным делом многих народов. Достаточно сказать, что этнические украинцы живут на пространстве от Карпат до Камчатки. Как и этнические татары, евреи, белорусы.

В одном из самых ранних русских философско-религиозных трудов «Слово о законе и благодати» отвергается сама теория «избранного народа» и проповедуется идея равенства перед Богом. А в «Повести временных лет» так описан многонациональный характер древнерусского государства: «Вот только кто по-славянски говорит на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане┘ А вот другие народы: чудь, меря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, ямь, литва, корсь, нарова, ливы — эти говорят на своих языках».

Именно об этом особом характере русской государственности писал Иван Ильин: «Не искоренить, не подавить, не поработить чужую кровь, не задушить иноплеменную и инославную жизнь, а дать всем дыхание и великую Родину, всех соблюсти, всех примирить, всем дать молиться по-своему, трудиться по-своему и лучших отовсюду вовлечь в государственное и культурное строительство».

Стержень, скрепляющая ткань этой уникальной цивилизации — русский народ, русская культура. Вот как раз этот стержень разного рода провокаторы и наши противники всеми силами будут пытаться вырвать из России — под насквозь фальшивые разговоры о праве русских на самоопределение, о «расовой чистоте», о необходимости «завершить дело 1991 года и окончательно разрушить империю, сидящую на шее у русского народа». Чтобы в конечном счете — заставить людей своими руками уничтожать собственную Родину.

Глубоко убежден, попытки проповедовать идеи построения русского «национального», моноэтнического государства противоречат всей нашей тысячелетней истории. Более того, это кратчайший путь к уничтожению русского народа и русской государственности. Да и любой дееспособной, суверенной государственности на нашей земле.

Когда начинают кричать: «Хватит кормить Кавказ», — ждите, завтра неизбежно последует призыв: «Хватит кормить Сибирь, Дальний Восток, Урал, Поволжье, Подмосковье». Именно по таким рецептам действовали те, кто привел к распаду Советский Союз. Что касается пресловутого национального самоопределения, которым, борясь за власть и геополитические дивиденды, не раз спекулировали политики самых разных направлений — от Владимира Ленина до Вудро Вильсона, — то русский народ давно самоопределился. Самоопределение русского народа — это полиэтническая цивилизация, скрепленная русским культурным ядром. И этот выбор русский народ подтверждал раз за разом — и не на плебисцитах и референдумах, а кровью. Всей своей тысячелетней историей.

Единый культурный код

Российский опыт государственного развития уникален. Мы многонациональное общество, но мы единый народ. Это делает нашу страну сложной и многомерной. Дает колоссальные возможности для развития во многих областях. Однако, если многонациональное общество поражают бациллы национализма, оно теряет силу и прочность. И мы должны понимать, какие далеко идущие последствия может вызвать попустительство попыткам разжечь национальную вражду и ненависть к людям иной культуры и иной веры.

Гражданский мир и межнациональное согласие — это не один раз созданная и на века застывшая картина. Напротив, это постоянная динамика, диалог. Это — кропотливая работа государства и общества, требующая очень тонких решений, взвешенной и мудрой политики, способной обеспечить «единство в многообразии». Необходимо не только соблюдение взаимных обязательств, но и нахождение общих для всех ценностей. Нельзя насильно заставить быть вместе. И нельзя заставить жить вместе по расчету, на основе взвешивания выгод и затрат. Такие «расчеты» работают до момента кризиса. А в момент кризиса начинают действовать в обратном направлении.

Уверенность, что мы можем обеспечить гармоничное развитие поликультурной общности, опирается на нашу культуру, историю, тип идентичности.

Можно вспомнить, что многие граждане СССР, оказавшиеся за рубежом, называли себя русскими. Причем сами считали себя таковыми независимо от этнической принадлежности. Интересен и тот факт, что этнические русские нигде и никогда, ни в какой эмиграции не составляли устойчивых национальных диаспор, хотя и численно, и качественно были представлены весьма значительно. Потому что в нашей идентичности — другой культурный код.

Русский народ является государствообразующим — по факту существования России. Великая миссия русских — объединять, скреплять цивилизацию. Языком, культурой, «всемирной отзывчивостью», по определению Федора Достоевского, скреплять русских армян, русских азербайджанцев, русских немцев, русских татар. Скреплять в такой тип государства-цивилизации, где нет «нацменов», а принцип распознания «свой-чужой» определяется общей культурой и общими ценностями.

Такая цивилизационная идентичность основана на сохранении русской культурной доминанты, носителем которой выступают не только этнические русские, но и все носители такой идентичности независимо от национальности. Это тот культурный код, который подвергся в последние годы серьезным испытаниям, который пытались и пытаются взломать. И тем не менее он, безусловно, сохранился. Вместе с тем его надо питать, укреплять и беречь.

Огромная роль здесь принадлежит образованию. Выбор образовательной программы, многообразие образования — наше несомненное достижение. Но вариативность должна опираться на незыблемые ценности, базовые знания и представления о мире. Гражданская задача образования, системы просвещения — дать каждому тот абсолютно обязательный объем гуманитарного знания, который составляет основу самоидентичности народа. И в первую очередь речь должна идти о повышении в образовательном процессе роли таких предметов, как русский язык, русская литература, отечественная история — естественно, в контексте всего богатства национальных традиций и культур.

В некоторых ведущих американских университетах в 20-е годы прошлого века сложилось движение за изучение западного культурного канона. Каждый уважающий себя студент должен был прочитать 100 книг по специально сформированному списку. В некоторых университетах США эта традиция сохранилась и сегодня. Наша нация всегда была читающей нацией. Давайте проведем опрос наших культурных авторитетов и сформируем список 100 книг, которые должен будет прочитать каждый выпускник российской школы. Не вызубрить в школе, а именно самостоятельно прочитать. И давайте сделаем выпускным экзаменом сочинение на темы прочитанного. Или по крайней мере дадим молодым людям возможность проявить свои знания и свое мировоззрение на олимпиадах и конкурсах.

Соответствующие требования должна задавать и государственная политика в области культуры. Имеются в виду такие инструменты, как телевидение, кино, Интернет, массовая культура в целом, которые формируют общественное сознание, задают поведенческие образцы и нормы.

Вспомним, как американцы с помощью Голливуда формировали сознание нескольких поколений. Причем внедряя не худшие — и с точки зрения национальных интересов, и с точки зрения общественной морали — ценности. Здесь есть чему поучиться.

Подчеркну: никто не покушается на свободу творчества — не о цензуре речь, не о «казенной идеологии», а о том, что государство обязано и имеет право и свои усилия, и свои ресурсы направлять на решение осознанных социальных, общественных задач. В том числе и на формирование мировоззрения, скрепляющего нацию.

В нашей стране, где у многих в головах еще не закончилась гражданская война, где прошлое крайне политизировано и «раздергано» на идеологические цитаты (часто понимаемые разными людьми с точностью до противоположного), необходима тонкая культурная терапия. Культурная политика, которая на всех уровнях — от школьных пособий до исторической документалистики — формировала бы такое понимание единства исторического процесса, в котором представитель каждого этноса, так же как и потомок «красного комиссара» или «белого офицера», видел бы свое место. Ощущал бы себя наследником «одной для всех» — противоречивой, трагической, но великой истории России.

Нам необходима стратегия национальной политики, основанная на гражданском патриотизме. Любой человек, живущий в нашей стране, не должен забывать о своей вере и этнической принадлежности. Но он должен прежде всего быть гражданином России и гордиться этим. Никто не имеет права ставить национальные и религиозные особенности выше законов государства. Однако при этом сами законы государства должны учитывать национальные и религиозные особенности.

(……)

И, конечно, мы рассчитываем на активное участие в таком диалоге традиционных религий России. В основе православия, ислама, буддизма, иудаизма — при всех различиях и особенностях — лежат базовые, общие моральные, нравственные, духовные ценности: милосердие, взаимопомощь, правда, справедливость, уважение к старшим, идеалы семьи и труда. Эти ценностные ориентиры невозможно чем-либо заменить, и их нам надо укреплять.

Убежден, государство, общество должны приветствовать и поддерживать работу традиционных религий России в системе образования и просвещения, в социальной сфере, в Вооруженных силах. При этом должен быть, безусловно, сохранен светский характер нашего государства.

Национальная политика и роль сильных институтов

Системные проблемы общества очень часто находят выход именно в форме межнациональной напряженности. Нужно всегда помнить, что существует прямая зависимость между нерешенными социально-экономическими проблемами, пороками правоохранительной системы, неэффективностью власти, коррупцией и конфликтами на национальной почве.

(……)

Когда речь заходит о том, что в России, а в особенности на исторических русских территориях, ущемляются права русских, это говорит о том, что государственные структуры не выполняют своих прямых задач — не защищают жизнь, права и безопасность граждан. И поскольку большинство этих граждан — русские, то возникает возможность паразитировать на теме «национального угнетения русских» и облечь обоснованный общественный протест в самую примитивную и вульгарную форму межнациональных беспорядков. И одновременно по всякому поводу голосить про «русский фашизм».

Нужно отдавать отчет, какие риски и угрозы заключены в ситуациях, чреватых переходом в стадию национального конфликта. И соответствующим, самым жестким образом, без оглядки на чины и звания, оценивать действия или бездействия правоохранительных структур, органов власти, которые привели к межнациональному напряжению.

Рецептов для таких ситуаций не очень много. Не возводить ничего в принцип, не делать скоропалительных обобщений. Необходимо тщательное выяснение сути проблемы, обстоятельств, урегулирование взаимных претензий по каждому конкретному случаю, где замешан «национальный вопрос». Этот процесс там, где нет каких-то специфических обстоятельств, должен быть публичным, потому что отсутствие оперативной информации порождает усугубляющие ситуацию слухи. И здесь исключительно важное значение имеют профессионализм и ответственность средств массовой информации.

Но никакого диалога не может быть в ситуации беспорядков и насилия. Ни у кого не должно возникнуть малейшего соблазна «продавить власть» на те или иные решения с помощью погромов. Наши правоохранительные органы доказали, что с пресечением таких попыток они справляются быстро и четко.

И еще один принципиальный момент — мы, конечно, должны развивать нашу демократическую, многопартийную систему. И сейчас готовятся решения, направленные на упрощение и либерализацию порядка регистрации и работы политических партий, реализуются предложения по установлению выборности глав регионов. Все это — нужные и правильные шаги. Но нельзя допустить одного — возможностей для создания региональных партий, в том числе в национальных республиках. Это — прямой путь к сепаратизму. Такое требование, безусловно, должно предъявляться и к выборам глав регионов — тот, кто попытается опираться на националистические, сепаратистские и тому подобные силы и круги, должен быть незамедлительно, в рамках демократических и судебных процедур, исключен из выборного процесса.

Проблема миграции и наш интеграционный проект

Сегодня граждан серьезно волнуют, а скажем прямо — раздражают, многие издержки, связанные с массовой миграцией — как внешней, так и внутрироссийской. Звучит и вопрос — не приведет ли создание Евразийского союза к усилению миграционных потоков, а значит, и к росту существующих здесь проблем. Считаю, что надо четко обозначить нашу позицию.

Во-первых, очевидно, что нам надо на порядок повысить качество миграционной политики государства. И мы будем решать эту задачу.

Нелегальная иммиграция никогда и нигде не может быть исключена полностью, но она должна и может быть, безусловно, минимизирована. И в этом плане — внятные полицейские функции и полномочия миграционных служб необходимо усилить.

Однако простое механическое ужесточение миграционной политики не даст результата. Во многих странах такое ужесточение приводит лишь к увеличению доли нелегальной миграции. Критерий миграционной политики заключается не в ее жесткости, а в ее эффективности.

В связи с этим должна быть предельно четко дифференцирована политика в отношении легальной миграции — как постоянной, так и временной. Что, в свою очередь, предполагает очевидные приоритеты и режимы благоприятствования в миграционной политике в пользу квалификации, компетентности, конкурентоспособности, культурной и поведенческой совместимости. Такая «положительная селекция» и конкуренция за качество миграции существуют во всем мире. Излишне говорить и о том, что такие мигранты интегрируются в принимающее общество намного лучше и легче.

Второе. У нас достаточно активно развивается внутренняя миграция, люди едут учиться, жить, работать в другие субъекты Федерации, в крупные города. Причем это полноправные граждане России.

Вместе с тем тот, кто приезжает в регионы с другими культурными, историческими традициями, должен с уважением относиться к местным обычаям. К обычаям русского и всех других народов России. Всякое другое — неадекватное, агрессивное, вызывающее, неуважительное — поведение должно встречать соответствующий законный, но жесткий ответ, и в первую очередь со стороны органов власти, которые сегодня часто просто бездействуют. Надо посмотреть, все ли необходимые для контроля такого поведения людей нормы содержатся в Административном и Уголовном кодексах, в регламентах органов внутренних дел. Речь идет об ужесточении права, введении уголовной ответственности за нарушение миграционных правил и норм регистрации. Иногда достаточно предупредить. Но если предупреждение будет опираться на конкретную правовую норму, оно будет более действенно. Его правильно поймут — не как мнение отдельного полицейского или чиновника, а именно как требование закона, одинакового для всех.

Во внутренней миграции также важны цивилизованные рамки. В том числе это необходимо для гармоничного развития социальной инфраструктуры, медицины, образования, рынка труда. Во многих «миграционно привлекательных» регионах и мегаполисах эти системы уже сейчас работают на пределе, что создает достаточно сложную ситуацию как для «коренных», так и для «приезжих».

Считаю, что следует пойти на ужесточение правил регистрации и санкций за их нарушение. Естественно, не ущемляя конституционных прав граждан на выбор места жительства.

Третье — это укрепление судебной системы и строительство эффективных правоохранительных органов. Это принципиально важно не только для внешней иммиграции, но, в нашем случае, и для внутренней, в частности миграции из регионов Северного Кавказа. Без этого никогда не могут быть обеспечены объективный арбитраж интересов различных сообществ (как принимающего большинства, так и мигрантов) и восприятие миграционной ситуации как безопасной и справедливой.

Более того, недееспособность или коррумпированность суда и полиции всегда будут вести не только к недовольству и радикализации принимающего мигрантов общества, но и к укоренению «разборок по понятиям» и теневой криминализованной экономики в самой среде мигрантов.

Нельзя допустить, чтобы у нас возникли замкнутые, обособленные национальные анклавы, в которых часто действуют не законы, а разного рода «понятия». И в первую очередь нарушаются права самих мигрантов — как со стороны собственных криминальных авторитетов, так и коррупционеров от власти.

Именно на коррупции расцветает этническая преступность. С правовой точки зрения преступные группировки, построенные по национальному, клановому принципу, ничем не лучше обычных банд. Но в наших условиях этническая преступность является проблемой не только криминальной, но и проблемой государственной безопасности. И к ней надо соответствующим образом относиться.

Четвертое — это проблема цивилизованной интеграции и социализации мигрантов. И здесь вновь необходимо вернуться к проблемам образования. Речь должна идти не столько о нацеленности образовательной системы на решение вопросов миграционной политики (это далеко не главная задача школы), но прежде всего о высоких стандартах отечественного образования как такового.

Привлекательность образования и его ценность — мощный рычаг, мотиватор интеграционного поведения для мигрантов в плане интеграции в общество. Тогда как низкое качество образования всегда провоцирует еще большую изоляцию и закрытость миграционных сообществ, только теперь уже долгосрочную, на уровне поколений.

Нам важно, чтобы мигранты могли нормально адаптироваться в обществе. Да, собственно, элементарным требованием к людям, желающим жить и работать в России, является их готовность освоить наши культуру и язык. Со следующего года необходимо сделать обязательным для приобретения или продления миграционного статуса экзамен по русскому языку, по истории России и русской литературе, по основам нашего государства и права. Наше государство, как и другие цивилизованные страны, готово сформировать и предоставить мигрантам соответствующие образовательные программы. В ряде случаев требуется обязательное дополнительное профессиональное обучение за счет работодателей.

И, наконец, пятое — это тесная интеграция на постсоветском пространстве как реальная альтернатива неконтролируемым миграционным потокам.

Объективные причины массовой миграции, и об этом уже говорилось выше, — колоссальное неравенство в развитии и условиях существования. Понятно, что логичным способом если не ликвидации, то хотя бы минимизации миграционных потоков, было бы сокращение такого неравенства. За это ратует огромное количество разного рода гуманитарных, левых активистов на Западе. Но, к сожалению, в глобальном масштабе эта красивая, этически безукоризненная позиция страдает очевидным утопизмом.

Однако нет никаких объективных препятствий для того, чтобы реализовать эту логику у нас, на нашем историческом пространстве. И одна из важнейших задач евразийской интеграции — создать для народов, миллионов людей на этом пространстве возможность достойно жить и развиваться.

Мы понимаем, что не от хорошей жизни люди уезжают за тридевять земель и зачастую далеко не в цивилизованных условиях зарабатывают себе и своей семье возможность человеческого существования.

С этой точки зрения задачи, которые мы ставим и внутри страны (создание новой экономики с эффективной занятостью, воссоздание профессиональных сообществ, равномерное развитие производительных сил и социальной инфраструктуры на всей территории страны), и задачи евразийской интеграции — это ключевой инструмент, благодаря которому можно ввести миграционные потоки в нормальное русло. По сути, с одной стороны, направить мигрантов туда, где они будут в наименьшей степени вызывать социальное напряжение. А с другой — чтобы люди в своих родных местах, на своей малой родине могли чувствовать себя нормально и комфортно. Надо просто дать возможность людям работать и нормально жить у себя дома, на родной земле, возможность, которой они сейчас во многом лишены. В национальной политике нет и не может быть простых решений. Ее элементы рассыпаны во всех сферах жизни государства и общества — в экономике, социалке, образовании, политической системе и внешней политике. Нам надо выстроить такую модель государства, цивилизационной общности с таким устройством, которая была бы абсолютно равно привлекательна и гармонична для всех, кто считает Россию своей Родиной.

Мы видим направления предстоящей работы. Понимаем, что у нас есть исторический опыт, которого нет ни у кого. У нас есть мощная опора в менталитете, в культуре, в идентичности, которой нет у других.

Мы будем укреплять наше «историческое государство», доставшееся нам от предков. Государство-цивилизацию, которое способно органично решать задачу интеграции различных этносов и конфессий.

Мы веками жили вместе. Вместе победили в самой страшной войне. И будем вместе жить и дальше. А тем, кто хочет или пытается разделить нас, могу сказать одно — не дождетесь.

(Выдержки из одной из программных статей Владимира Путина, опубликованных в российской прессе во время избирательной кампании по выборам президента России в 2012 году)

Русский национализм в ХХI веке

Серьезный вопрос: свобода для своей нации или для всех? Фото Василисы Деюн

Что представляет собой современный русский национализм, какие цели и задачи он перед собой ставит, каким видит будущее страны – об этом ответственный редактор приложения «НГ-сценарии» Юрий СОЛОМОНОВ беседует с лидером незарегистрированной Национально-демократической партии Константином КРЫЛОВЫМ.
– Константин Анатольевич, в среде пестрой несистемной оппозиции вы человек заметный и, можно сказать, нетипичный. Окончили знаменитый МИФИ, затем философский факультет МГУ. Уже такая перемена участи вызывает интерес. А тут еще идеологический выбор – русский национализм. Что должно было с вами случиться для такого решения?
– Со мной пока все в порядке. А вот с русским национализмом все время что-то случается, в основном нехорошее. Например, в течение прошлого века он возникал несколько раз, и его все время давили.
Был, например, национализм до революции. Он даже имел серьезные шансы на победу во время Первой мировой, когда в Восточной Европе, по сути, уже шли национальные революции. У нас нечто подобное началось во время войны – когда даже российские немцы начинали брать себе русские фамилии… Но процесс был сорван октябрьским переворотом. После которого русских националистов просто поубивали во имя интернационального братства трудящихся.
Дальше ни о каком русском национализме и речи не было: ненавидимый большевиками «народ-держиморда» (так русских величал Ленин, русских ненавидевший) должен был всех кормить, на всех работать и ни о каких правах не помышлять. Даже за робкие прорусские симпатии можно было попасть на чекистский правеж.
Понятное дело, при Сталине нельзя было говорить ни о какой политической жизни вообще: это было исключено самой природой режима. Но в 60-е годы, во время инспирированной хрущевской оттепели вновь появились политически озабоченные граждане в основном либеральных настроений. Настроены они были более или менее антисоветски, что и понятно: приличный человек, доживший до 60-х, просто не мог не быть «антисоветчиком». Однако по тем же вполне понятным причинам представления о настоящем либерализме у них были самые дикие – в основном вычитанные из советских же книжек про «буржуазную идеологию». На это накладывался только-только осознавший себя робкий и хилый советский консьюмеризм – то есть желание одеться покрасивше, прибарахлиться, натянуть на себя джинсы и попробовать наконец тройной бурбон… Вершиной этой «либеральной мысли» стали люди вроде писателя Василия Аксенова.
И, к сожалению, весь этот доморощенный (впрочем, не без кагэбэшных садовников и поливальщиков) либерализм с самого рождения оказался пораженным тяжелейшей формой русофобии. Советская власть вообще предпочитала переносить вину за свои преступления на свои жертвы. А так как этой жертвой был прежде всего русский народ, то либералам предложили – и они приняли – простое объяснение советских ужасов: теория Маркса, может быть, и недурна, левая идея замечательна, но русские ее испортили. «Как жаль, что марксово наследство попало в русскую купель», – так изложил это кредо Игорь Губерман.
Русофобия в либеральной среде подкрепилась тем, что с русскими диссидентами власть обходилась гораздо жестче, чем с остальными инакомыслящими. Из русских борцов выжили буквально единицы, потому что они получали самые большие сроки наказания. Уцелел, например, писатель Леонид Бородин. Игоря Шафаревича не тронули лишь потому, что он был академиком. А единственным известным русским диссидентом, который официально был признан русским националистом и при этом получил всемирную известность, стал Солженицын.
Что касается нынешнего поколения российских либералов, то они полностью унаследовали русофобию как основу своей идеологии. Если человек не демонстрирует ненависти к русским – его в этот «либеральный» клуб просто не примут. А если речь зайдет об этническом русском, стремящемся попасть в это общество, он должен демонстрировать запредельную ненависть к населению собственной страны.
В результате эти люди, строго говоря, давно перестали быть либералами и демократами, даже если когда-то ими были. Например, они являются ярыми противниками основных демократических институтов. Я не знаю ни одного из них, кто бы искренне ратовал за действительно честные выборы и полную свободу слова. У них почему-то есть убеждение, что на таких выборах обязательно победят какие-то «русские фашисты», а свобода слова будет использована для «националистической пропаганды». Поэтому никаких честных выборов народу давать нельзя. Лучше проводить соревнования между несколькими контролируемыми партиями так, чтобы выбор был между либералами и либералами. Свобода слова тоже должна существовать только для них самих и более ни для кого.
И, разумеется, они искренне убеждены в том, что русский народ и через 200 лет ни за что не станет европейским. Русские для них – это «белые негры», которые никогда не станут цивилизованным народом.
– У этих воззрений есть конкретные авторы, источники, подтверждающие такую позицию?
– Для этого достаточно сесть с любым из таких радикалов и поговорить. Слово за слово – и все поймете. Просто если Валерия Ильинична Новодворская или Константин Боровой выражают эти взгляды прямо, то другие обходятся экивоками. Однако рано или поздно услышишь что-то вроде: «Но вы же понимаете, что Россия – не европейская страна?» Когда я говорю, что не понимаю, на меня смотрят как на внезапно спятившего. Вероятно, они думают, что если я – русский националист, то должен обрадоваться их суждению о России и закричать: «Вы абсолютно правы, азиаты мы с раскосыми очами! Спасибо, что поддержали!»
Между тем вся «неевропейскость» России объясняется в основном банальной нищетой и национальным гнетом. И когда я слышу рассуждения: «Да вы сравните Тоскану и Псковщину – это же разные вселенные!», то мне хочется сказать: «Дайте Псковской области столько денег, сколько имеет Тоскана, и тогда уже сравнивайте…»
– Так, может быть, дело не столько в тех, кто говорит, а в тех, кто распоряжается деньгами?
– Это-то бесспорно. Но даже слова – это уже отношение, позиция, которая только подтверждает, что никакие они не либералы в том смысле, в каком можно исповедовать ценности либерализма.
– А кто в вашем понимании в русской истории был настоящим русским либералом?
– Ну, скажем, Василий Васильевич Розанов. Если внимательно почитать, что он пишет, с какой интонацией размышляет, становится понятно – из него вышел бы образцовый европейский либерал. Да, консервативно настроенный, но искренне любящий свободу и стоящий на стороне народа. Родись он в Англии – был бы там второй Честертон… В России же он был вынужден податься в «реакционеры» просто потому, что либеральная публика вызывала у него как у русского человека ужас. Однако и в «стане реакции» ему было крайне неуютно.

Либералами «в хорошем смысле» – и при этом прорусскими до национализма – были и такие фигуры, как Александр Герцен. Или, скажем, менее известный сейчас князь Петр Долгоруков. Князь, кстати, был прелюбопытным персонажем. Его любимым занятием было «троллить» царское правительство, вываливая на него тонны компромата. Для этого он перевел часть своего состояния за границу и перебрался туда сам. Так вот он, будучи виднейшим специалистом в области русской генеалогии, составителем «Российской родословной книги», любил упрекать династию Романовых в немецком происхождении, настаивая на том, что такая власть чужда не только народу, но и русскому дворянству. И доказывал, что в интересах этого дворянства – пойти по английскому пути: убрать устаревшие сословные привилегии, принять Конституцию и т.д. Вот для него никакого противоречия между «национальным» и «либеральным» не существовало.
Короче говоря, немало либералов того времени были завзятыми русскими националистами, патриотами. Чего не скажешь о нынешних. Причем среди отъявленных либералов встречаются и этнические русские, которые настроены к националистам наиболее непримиримо.
– Кто например?
– Скажем, Рыжков Владимир Александрович. Известен как непримиримый противник каких-либо контактов либеральной части протестного движения с националистами, в том числе – участия националистов в совместных массовых мероприятиях. Разве такая сегрегация – не признак элементарного фашизма?
– А если бы сейчас на вашем месте сидел Рыжков, как думаете, что бы я услышал про вас?
– Могу предположить. Он скажет, что фашисты – это мы. Что нам нельзя верить. Потому что за гладкими словами националистов стоят страшные бирюлевские погромщики. За говорунами вроде Крылова (скажет Рыжков) шевелится мерзкая черная русская масса, готовая сокрушить все и вся.
Мне, честно говоря, даже обидно, что до сих пор мы не дали Владимиру Александровичу примера страшного фашистского погрома. На Манежке, где я был, меня поразило, насколько люди себя аккуратно вели. На площади стояла елка. Так вот с нее молодежь срывала елочные игрушки, бросая их в ОМОН. Но что характерно – елку даже не повалили.
И это в то время, когда в Европе шли настоящие бунты, уничтожались машины, магазины и т.д.
Я убежден – русские даже избыточно законопослушны и сдержанны. Может быть, и к сожалению, но мы совершенно не умеем бунтовать.
– А насколько критически вы относитесь к самому русскому народу? Ведь умиление и лесть тоже обладают страшной разрушительной силой…
– Это понятно. Но уместно ли, к примеру, критиковать инвалида за то, что у него нет руки? К счастью, русский народ не инвалид. У нас ситуация получше. У народа руки есть, просто они связаны. В отличие от тех приезжих, что ведут себя в России так свободно, что можно уверенно сказать – эту дерзость кто-то гарантированно прикрывает. И наоборот, страшно карает сопротивляющихся, пытающихся отвечать на беспредел.
Удивительно, что при государственном прессинге, который народ и испытывает уже 100 лет, люди в массе своей не растеряли лучших качеств.
– И что дальше? Вам не кажется, что националисты и либералы, консерваторы и прогрессисты тем хороши, что они у власти есть? Всех в стране понемногу – вот нам и желанное равновесие, стабильность…
– Власть тоже так рассуждает. Но ни одна из придуманных систем не является совершенной. Всегда случаются системные сбои. Сейчас в России их можно ожидать с большей вероятностью, чем прежде. Потому что, как я считаю, нынешний режим управления приходит к финальной стадии. Ему банально некуда развиваться.

«Может, и правда лучше дома сидеть…»
Фото Reuters

Это видно по всему. Например, если в начале путинского правления населению предлагались какие-то воодушевляющие идеи – пусть даже нелепые, обманные, но все-таки воодушевляющие, вроде «восстановления российского могущества», «вставания с колен», «борьбы с ельцинскими олигархами» и т.п., – то теперь идея осталась только одна. Ее населению и навязывают всеми средствами. Звучит она просто: «Дома надо сидеть!» Вот это «сидение дома» (перед телевизором, включенным на Первый канал) с баночкой пива и является сейчас единственной идеей, которую предлагают русским. Дальше осталось только выписывать пропуска для выхода на улицу, а потом и в туалет.
При этом закрыть все проблемы путем закрытия страны в этом веке и с нынешним народом не получится. Слишком много людей помнит время пусть относительной и порой голодной, но все же свободы. Возможность говорить что хочешь, перемещаться куда желаешь – это уже засело в миллионах умов. Запугать людей до потери памяти не получится, выковырять эту память из голов – тоже.
– А что может вызывать системный сбой?
– Что угодно, любой конфликт. В том числе конфликт, изначально не касающийся русской темы. Возьмем, например, свежую ситуацию с Бирюлевом. Ясно же, что речь о конфликте интересов разных теневых сил, действующих в Москве. С чего это вдруг год назад начали закрывать рынки и открывать вместо них торговые комплексы? Если мы детально выясним, кто от этого передела выиграл, а кто проиграл, – нам откроется этническая сторона «споров хозяйствующих субъектов».
Однако история с Бирюлевом приоткрыла окно возможностей и для страдающего от беспредела населения, и для русского национального движения.
– Что вы можете сказать о нынешнем состоянии русского движения?
– Тут придется углубиться в историю. А ее обычно начинают с истории «русской партии» советского времени. Которую сейчас считают националистической, хотя это неверно.
– Почему?
– Когда стало ясно, что совсем уж подавить русские протестные настроения не удается, их решили канализировать в какое-нибудь безопасное русло. Этим руслом и стала «русская партия». Которая была настроена прежде всего крайне «реакционно» – прошу взять это слово в кавычки, поскольку речь идет о карикатурной реакционности, похожей на тот карикатурный либерализм, о котором я говорил раньше. Люди играли в потешных «монархистов», карикатурных «черносотенцев» и т.д. А русская боль по утраченной России стала источником депрессии и уныния – достаточно почитать книги писателей-деревенщиков, от которых хочется то ли повеситься, то ли впасть в пожизненный запой.
Такая «русская партия» хорошо гармонировала с партией либерально-антирусской. Это было довольно грамотно придумано – две группы умственных инвалидов, которые друг друга грызут.
Станислав Лем написал в свое время роман «Эдем», в котором рассказывается о некоем инопланетном обществе. Там есть такой момент. Один из инопланетян находит общий язык с землянами. И он рассказывает им, как спроектирована жизнь на его планете: общество состоит из групп, где у каждой есть что-то, чего нет у другой. То есть у одних есть спички, у других – коробок. Ненавидя друг друга, нельзя зажечь огонь. Очень точное описание того, что было организовано у нас в советское время: западники-шестидесятники против замшелых патриотов-почвенников.
Повторяю, тогдашние почвенники не были ни в коем случае националистами, потому что об интересах русского народа думали не больше своих оппонентов. Они, например, оплакивали погибшие при модернизации социальные уклады и проклинали прогресс. Или стенали по безвременно умершему Сталину, который, дескать, «навел бы порядок». Для русского националиста быть сталинистом невозможно (это что-то из серии «евреи за Гитлера»), но им это удавалось. Кто не любил Виссарионыча – те млели от Ивана Грозного, мечтали о «православном опричном царстве», тоже крайне малосимпатичном. И так далее, и тому подобное… Но вот от народа они были страшно далеки. Даже дальше, чем либералы, которые с народом сходились хотя бы в вопросе о джинсах.
И, разумеется, все они были «государственниками». А национализм возникает тогда, когда начинают различать нацию и государство.
Это просто была путаная система взглядов, к которым национализм имел очень косвенное отношение. Тем не менее люди туда шли.
– А как вы сами относились к тогдашним патриотам?
– В ту пору – плохо. При этом я всегда понимал, что я русский. Видел, что в стране происходит что-то ужасное, и русские страдают от этого в первую очередь. Но когда приближался к какому-нибудь «патриотическому» сходу, мне становилось страшно. Не за себя, а от того, какую чушь вдохновенно несли эти люди.
– А как вам показалось тогда общество «Память»?
– Еще совсем молодым человеком я был на митинге «Памяти», который устроили на территории завода «Динамо» по случаю обнаружения членами общества могилы, кажется, Пересвета. Действо проходило в компрессорном цехе. Для того времени это было смелое выступление. Они там произносили речи о том, что «кощунники» евреи поставили компрессор на святом русском месте. Потом читали еврейские стихи 30-х годов – о том, что памятник Минину и Пожарскому надо переплавить на что-то полезное для жидомасонов. Открывали, так сказать, людям глаза.
Гораздо позже все это открытие глаз и ловлю жидов под кроватью я назвал «маргинализирующей идеологией» и даже по этому поводу написал свои соображения в ЖЖ. После чего был объявлен чуть ли не врагом русского народа, который «запродался страшным жидам». На самом деле я написал печальную правду о том, что российский антисемитизм (даже если признать за ним известные исторические резоны) вредит в первую очередь тем, кто его исповедует, и напоминает битье самого себя палкой по голове. Но и тогда люди, которые тратят время на то, чтобы найти звезду Давида в карте метро или проверяют на просвет газеты, выискивая в них тайные послания от жидомасонского центра, вызывали во мне тот самый «ужас-ужас» из анекдота.
На мой взгляд, более или менее внятный русский национализм возник у нас в начале 2000-х.
Подготовительным этапом я бы назвал 2003 год, когда возникло Движение против нелегальной иммиграции. Кстати, его лидер Александр Белов был одним из немногих толковых людей из той самой «Памяти». (Между прочим, он был единственным человеком, способным продать пропагандистскую литературу «Памяти», которую другие были не способны даже раздать бесплатно.) Потом подтянулись другие люди – в том числе я.
– А в чем состоит идейное различие между старым патриотизмом и новым национализмом?

Эти «националисты» уже не
в тренде.
Фото с сайта www.руссkie.org

– Одно я уже назвал. Нация и государство – это разные вещи. Их интересы никогда не надо смешивать. Это не значит, что они всегда противоположны – просто разные. При этом нация всегда выше государства. Последнее – лишь аппарат для обслуживания нации.
У Платона есть интересный образ. Он представляет человеческую душу как колесницу, управляемую двумя конями – черным и белым. Черный конь – низкие страсти. Белый – собственно разум. Черный конь все равно нужен, иначе колесница не поедет. Но его нужно все время смирять и укрощать. Примерно так же разумный человек должен относиться к государству, даже к своему родному. Потому что государство всегда пытается действовать не в интересах нации, а в своих собственных. И его надо все время держать в узде и постоянно направлять. Это не значит, что его нужно ненавидеть, – это тоже неправильно. Это может привести к тому, что начнешь идеализировать чье-то другое государство, которое ничуть не лучше своего.
Или, скажем, отношение к ксенофобии. Не нужно ненавидеть другие народы, это прежде всего глупо. Нужно исходить из простого факта: у разных народов есть разные интересы, они могут не совпадать, и свои интересы необходимо организованно отстаивать. Хотя бы потому, что никто не будет делать это за нас. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
Все эти идеи были продуманы европейцами лет 300 назад. Увы, до русских это стало доходить только сейчас.
– Хорошо, а откуда у вас симпатии к демократии?
– В ситуации, когда в стране существует выраженное национальное большинство, в его интересах установление демократических порядков. То есть обеспечения основных прав граждан, включая права на свободу слова, собраний и союзов, честных выборов из нескольких кандидатов и т.д. Поймите, русских просто больше, чем всех остальных, вместе взятых, – нас свыше 80% в стране. Поэтому все проблемы, как реальные, так и мнимые, можно решить только одним цивилизованным способом – проголосовав за людей, которые примут нужные им решения. А вот диктатура – это всегда питательная среда для агрессивных меньшинств, которым достаточно добраться до ушей высокого начальства и начать этим начальством манипулировать.
И когда какой-нибудь замшелый патриот говорит мне, что «демократия – это инструмент власти евреев», я ему для начала напоминаю значение выражения «еврей при губернаторе».
– Но ведь русские не хотят демократии? Они хотят диктатуру, нового Сталина? Разве не об этом свидетельствуют все опросы общественного мнения?
– Да ни фига такого они не хотят. Мечтают о курорте в Турцию, копят на машину – хотят хорошей жизни. И прекрасно понимают, что «новый Сталин» им этого не даст.
Проблема в том, что большинство русских уже не верят, что они когда-нибудь заживут хорошо. Им не на что жить. У русских практически нет своих бизнесов, многие регионы не получают и доли того, что направляется на тот же Северный Кавказ, перспектив на будущее – ноль. Вот тогда начинаются разговоры о «новом Сталине» – что означает «пусть будет плохо всем».
Поэтому, если часть нашего населения и красная, то это поневоле. Но это же неестественная ситуация. Ее надо менять. Всеми возможными правовыми способами.
– Вы – лидер Национально-демократической партии. Что сейчас представляет собой ваша организация?
– Это 500 человек действительно русских националистов. Понимаю, что на страну это мало. Так и эту малость продолжают прессовать. Наверное, потому, что мы не искусственные, не управляемые и представляем идеологию, которая давно занимает самое достойное место в истории человечества.
– А чего вы хотите? Что вы можете предложить русскому народу?
– Русские должны быть свободными, богатыми, иметь в своей стране власть. Это не значит, что меньшинства будут ущемляться, – это никому не нужно. Русским должна принадлежать экономика России, потому что сегодня они не имеют собственности. Русские должны контролировать свою культуру и информационную сферу. Все вместе это называется «национальное государство русского народа».
– Но как в таком государстве будет определяться русскость, степень принадлежности к русской нации?
– А никак. Такая проблема перед нами вообще не стоит. Я же говорю: если русские составляют большинство, значит, за что проголосует большинство – то и есть воля русского народа.
– Это в теории все так славно… Мне мой однокурсник, эстонец, говаривал: «Вы, русские, – самые большие националисты. Только у вас я слышу выражение «какой-то нерусский». Это обидно…»
– Уж чья бы корова мычала. Эстонцы построили у себя этнократию, в которой вопрос о том, кто эстонец, а кто не очень, действительно является главным. Связано это, кстати, с тем, что эстонцы не чувствуют себя «уверенным большинством». Если бы русских было мало – тогда вопрос об этнической чистоте стоял бы, наверное, и перед нами. К счастью, это не наш случай.
Да, разговоры о том, кто русский, а кто еврей, на бытовом уровне были, есть и останутся. А в какой стране этого нет? Но это все будет отметать механизм свободной демократии: я убежден, появится реальный конкурс предвыборных программ, идей, проектов. Требуется другое – свобода совести, слова, собраний и союзов. И мы получим эффективное национальное государство.
– А можно ли термин «национальное государство» в вашей интерпретации перевести как «государство этнического большинства»?
– Можно и так. Если, разумеется, не придавать этому исключающий смысл: государство «только для» национального большинства. Все современные национальные государства устроены так, что права национального большинства распространяются на всех граждан, а значимые меньшинства имеют некоторые особые привилегии, связанные с поддержанием национальной культуры и языка.
– Последний вопрос. А вы верите, скажем, в «Протоколы сионских мудрецов» или «План Даллеса»?
– Это литература. Кстати, как литературный проект «Протоколы» оказались успешными, выдержали множество перепечаток и переведены на все основные языки мира, включая японский. «Плану Даллеса» повезло меньше, его известность в основном внутрироссийская.
Отношусь я к этим сочинениям примерно так же, как, скажем, к оруэлловскому «1984». То есть это типичные антиутопии. Ну и зачем читать «Протоколы», когда у нас есть такие неопровержимые свидетельства заговора против русского народа, как роспись бюджета Псковской области за 2013 год, позиция России в международных рейтингах качества жизни или, скажем, челябинские дороги?

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *