Максим Козлов протоиерей

Любовь от… Максима Козлова

С любовью он создал сей дивный документ: https://credo.press/228524/
С любовью он давал вот это дивное интервью, где распинался, в частности, и о семье (и вообще много о чем): http://www.patriarchia.ru/db/text/5559900.html
Семейные ценности и любовь — это вообще хит протоиерея М. Козлова, он многое в него вложил. Аж целую книгу сочинил!
Но мне эта «любовь» напоминает вот этот эпизод из фильма «В бой идут одни старики» — про любовь на обломках Рейхстага (читай: РПЦ):
Вы спросите: почему?
Да потому что у Максима Козлова уже давно вторая молодая жена (из аспиранток, как говорят — надеюсь, что не из студенток — МГУ, ходивших в храм Татианы). Именно поэтому его убрали из храма Татианы (там слишком многие знали). Любовь зла, как говорят, — полюбишь и ….. Что он якобы остался с первой женой, от которой 4 дочери, — это для проформы и вида, тут даже ПК постарался для камуфляжа, устроив как-то показательный прием иереев с женами. Но ведь как удобно управлять такими (если не гомик, так неканонично женатый)… Именно на этот факт намекал Кураев, когда протодиакона выгнали из МДА (а вовсе не на то, что первая жена Козлова была второбрачной, поскольку она крестилась после первого брака).

Я уже писал об этом в своем ЖЖ (в славные времена гей-скандала), даже были подтверждающие комменты (ищутся при настойчивом поиске) — кроме того, получил устное подтверждение компетентного лица. Сейчас, считаю, самое время напомнить об этом. То есть по православным канонам — Козлов подлежал (и подлежит) извержению из сана. А его, напротив, ПК сделал председателем Учкома.
Таково истинное лицо МП и лично ПК.
UPD и PS: https://danuvius.livejournal.com/860804.html
P.S.-2. А ларчик просто открывался: https://danuvius.livejournal.com/899302.html

Протоиерей Максим Козлов: Я против «новой духовности»

Христианство в веках, а человек в своем земном пути рождается и умирает. Мы уже другие, а христианство, православие — все то же. Аскетика XXI века жива ли, или остались лишь примеры святых отцов прошлых столетий?

В преддверии конференции в Даниловом монастыре «Жизнь во Христе», о которой нам рассказал отец Владимир Шмалий, мы ищем ответы на эти вопросы вместе с кандидатом богословия, профессором Московской духовной академии, настоятелем храма св.мц. Татианы при МГУ протоиереем Максимом Козловым.

Просим читателей принимать активное участие в обсуждении!

Протоиерей Максим Козлов

Протоиерей Максим Козлов

– Отец Максим, на Ваш взгляд, что значит духовная жизнь для нынешних христиан, какой смысл видится в этих словах?

– Есть константы, которые никто не может отменить. Духовная жизнь для адекватного христианина принципиально не может быть основана на чем-то ином, кроме как на Евангелии. Мы каждый день должны себя проверять: цели, которые мы ставим и которых стремимся достигнуть, оправдываемы Евангелием или нет? Если все перечисленное выводимо из Писания — это некоторая надежда на относительное здоровье нашего состояния. Если же Евангелие получается само по себе, а наша «духовность» сама по себе, то это звоночек о том, что все не «слишком хорошо».

Есть классическое слово протоиерея Сергия Булгакова: «Хочешь проверить истинность своего воззрения — проверь его преданием церковным».

Если то, что тебе кажется правильным, глубоким, значительным (в том числе и в нравственно-аскетическом устроении), выводимо из церковного предания, — это имеет право на существование.

Если нет — то, как бы тебе ни были дороги эти воззрения, следует понять: не может быть правильным в XXI веке то, что считалось святыми отцами неправильным в V веке.

Отцы не учат взаимно противоречивому. И если такие ключевые понятия, как смирение, послушание, целомудрие являются неотъемлемыми для аскетического устроения христианина, то так же, как это было истиной в V, VI и последующих столетиях, когда аскетика только формировалась, так это и сейчас. Никто не может сейчас сказать, что, к примеру, не смирение, а желание стать лидером — это то, что мы должны в себе воспитывать, что не послушание — а внутреннее самостояние человека самого по себе: без Церкви, авторитета духовенства, авторитета Писания — то, что мы должны объявить для себя «нормой».

И если в чем я и вижу нашу главную задачу на сегодня, — это в том, чтобы не допустить разрыва традиции. Чтобы не создать, упаси Бог, какой-нибудь «новой духовности», соответствующей вызовам, как теперь любят говорить, XXI века, не укоренённой в церковном предании.

— А как быть тем, кто слишком буквально и, может быть, не совсем правильно интерпретирует для себя Писание, делая упор на том, что кто должен быть со Христом — не должен быть с миром?

— Христос собственно говорил о том, что не следует мир любить больше Его, не следует оборачиваться на мир. Уверовавший взрослый человек, сложившийся, но явивший для себя новый нравственный закон и поначалу вполне загоревшийся этим новым нравственным законом и желанием следовать за Христом, в какой-то момент может пожалеть о том, что он утратил. «Такая жизнь была интересная и яркая, в том числе и какие грехи, пусть они грехи, зато какие яркие, небанальные, сколько красок они добавляли повседневности!».

Вот это оборачивание назад, в смысле принятия заново тех ориентиров и ценностей, которыми человек руководствовался до сознательного воцерковления, — такой путь безусловно вреден. Никто из нас уже не может вернуться в состояние до Крещения или до обретения веры. Не случайно же мы говорим: «Верую во едино Крещение во оставление грехов».

Крещеный человек, как бы он ни грешил и что бы он ни делал, не может стать некрещеным. В сущности, он уже находится во взаимосвязи с Тем, от Кого он это Крещение принял. Он может восстать, своими грехами замутить душу до крайности, но он не может стать некрещеным. Тот, кто однажды стал христианином, не может впасть в «невинное» состояние тех людей, которые с христианством глубоко не соприкоснулись.

Языческий и атеистический мир вокруг — это одно. А человек, который стал христианином, а потом раздумал им быть — это качественно другое состояние.

Вовсе не христианин, но тонкий наблюдатель за человеком Фридрих Ницше в свое время точно сказал: «Сладкая стрела христианства дрожит в сердце каждого из нас». Понимаете, у тех, у кого раз задрожало, те уже не станут такими, какими были до этого. И об этом Евангелие нас предупреждает.

— Какие существуют наиболее острые проблемы в духовности современного православного человека?

— Страсти, описанные святыми отцами в прошлые века, одни и те же. Но к особенным болезням современного христианства мы не можем не отнести разрыв традиции. Мы люди книжности. Очень немногие из нас принимали живое христианство из рук в руки от опытных учителей.

Скажем, чем для аскетического Православия всегда будет бесконечно ценен опыт Афонских старцев? Тем, что на Афоне практически тысячу лет Предание осуществляется в собственном смысле слова: от учителя — к ученику. Как в первые времена христианства: от Христа — к апостолам, от апостолов — к священству, епископам. Ведь тогда преемство тех же хиротоний подразумевало не только то, что один другого рукоположил. Он научил его тому же, чему сам был когда-то научен самим апостолом.

На Афоне опытное свидетельство духовной жизни совершается так же. А мы — по книжкам.

Сейчас учителей духовной жизни, которые прошли бы сколько-нибудь высоко по лествице добродетелей, описанной преподобным Иоанном Лествичником, не так много, их на всех не наберешься.

Да кто у нас? Священники, многие из которых сами пришли к вере в зрелом возрасте, погруженные в хозяйственные, административные, семейные заботы. Им, к сожалению, и голову-то к небу часто некогда поднять, хорошо бы хоть не в землю смотреть, а вперед перед собой.

Следовательно, люди читают книги: святителя Феофана Затворника, святителя Игнатия Брянчанинова, стараются применять их учения к себе.

Получается с переменным успехом, а у многих — плохо. Потому, что без того, кто тебе подскажет, как применить святоотеческие тексты, учиться довольно трудно. В XIX веке еще можно было учиться по книгам, потому что вся жизнь этому способствовала, а теперь, когда она не больно способствует, поди научись молитве Иисусовой или внутреннему трезвению, или хотя бы какой-то теплоте и искренности в молитве, я уж не говорю об аскетическом подвиге.

И из-за этого людей постигают разочарования: для одних начинается некий автоматизм в церковной жизни, привыкание к такому бытовому «немножко благочестию», но это до первого испытания; другие — вовсе охладевают, становятся индифферентными к церковной жизни.

Хуже, когда люди, разочаровавшись лично, начинают искать неких реформ, говоря о том, что нужно поменять что-либо в Церкви: сделать службы покороче, внести изменения в Устав, в то время, как менять нужно что-то именно в себе. И это серьезная проблема православной современности.

Вот еще одно проявление нынешней проблемности: прошло около двадцати лет с тех пор, как наше общество стало в достаточной мере свободным. Людям моего поколения, заставшим время перехода от советской власти к нынешнему периоду, думалось: теперь-то мы воспитаем наших детей, а потом наших внуков, вырастим поколение свободных христиан.

А теперь зададим себе вопрос: а много ли детей за эти двадцать лет у тех же православных родителей осталось в Церкви? Каждый священник скажет, что у старших учащихся воскресных школ, лет после 12–14 начинается провал, остаются единицы. Те из них, кто возвращается, — возвращаются сами, как правило уже в более зрелом возрасте, женившись или выйдя замуж, или столкнувшись со скорбями, жизненными коллизиями. А почему образуется пробел в этом активном юношеском возрасте? Получается, что мы им толком-то не можем помочь удержаться в ограде церковной.

— И как выходить из сложившейся ситуации, на Ваш взгляд?

— Трезвенно понять, что никакие изменения внешних условий не являются гарантией церковного, катехизического успеха. Что при всей важности молодежных программ, обилия социальных работников, катехизаторов не может быть другого главного свидетельства о христианстве, кроме свидетельства жизнью.

Ведь сказал преподобный Серафим, выразив общецерковный опыт: «Спасайся сам, и вокруг тебя спасутся тысячи», и по- другому не может быть. Не блистательными лекциями люди привлекаются к благочестивой жизни, этим можно зацепить вначале, но научить праведной жизни может только тот, кто сам живет праведно. Это азбука христианства.

— Но бывает, что человек живет довольно благочестиво, но мирянам совсем не хочется брать с него пример…

— Это значит, что в его благочестии нет главного: нет любви к людям, потому что аскеза без любви к человеку превращается в карикатуру.

Мы на примере изучения исторических событий знаем, какие жесточайшие беды людям, всему христианскому сообществу приносили аскеты, в которых не было любви Божией. Такой пример прекрасно описан Достоевским в «Легенде о Великом инквизиторе». Либо у человека при соблюдении всяческих норм, уставов и предписаний не было настоящего богообщения, которое приносит радость.

Да, можно молиться, поститься и слушать радио «Радонеж» по несколько часов в сутки, но если при этом тебе с твоим Богом не интересно, то будешь ты унылым и тоскливым. Это, к сожалению, факт.

— Какие из добродетелей в нынешнее время наиболее труднодостижимы, по Вашему мнению?

— Мне представляется, что сегодня это в первую очередь целомудрие. Враг человеческий всеми силами воюет, чтобы это слово сегодня было даже излишним употреблять.

Даже некоторые христиане воспринимают данную добродетель довольно дистанцированно: да, в принципе это хорошо, высоко и возвышенно, об этом и в Евангелии говорится, но куда уж это применить к нашей жизни. Да, хорошо, конечно, когда прожили один мужчина с одной женщиной всю жизнь, но от меня лично что вы хотите, я же не в XVII веке живу? Велик ли процент тех, кто проходит жизнь так, как должно быть по нормам христианской этики, даже среди церковных служителей? Нет, не велик. Так что же мы хотим тогда?

Не могу не констатировать еще один минус нынешней современности: колоссальную безответственность. Неумение брать на себя обязательства. И эта немощь бичом касается и нашего церковного народа. Людей, которым что-то можно поручить, предполагая, что они будут ответственны к данному поручению как к послушанию перед Богом, нужно искать с Диогеновым фонарем.

Не готов заниматься анализом, чтобы ответить, почему так получилось, но не могу не предъявить данное замечание как констатацию.

— В последнее время часто говорят, что человек стал циничным. Что это за грех такой, цинизм?

— В это слово можно вкладывать разные смыслы. Вообще-то это форма защиты от фальши. Когда слишком много слов и слишком мало примеров.

Есть такой, знаете ли, вполне благочестивый анекдот: урок в семинарии ведет старый заслуженный преподаватель, митрофорный протоиерей. Какой-то предмет — довольно важный, но не очень вдохновительный. Предположим, Ветхий Завет. Важная дисциплина, но трудно ее слушать, внутренне загораясь. Предполагается опрос, семинаристы напряженные и унылые.

Вдруг сам старый священник совершенно не к теме спрашивает, посмотрев в окошко: «Скажите-ка мне, братья, а что такое счастье?» Лес рук. Шепоток в классе: «Сейчас заговорим деда, глядишь — и пронесет».

Поднялся Иванов: «Счастье, батюшка, это быть православным христианином, с детства быть воспитанным в церковной вере, ходить в храм, исповедоваться, причащаться. В должное время найти искреннюю девушку….» и дальше, дальше, много хороших довольно правильных слов.

«Тебе лет сколько?» — спрашивает протоиерей. «Девятнадцать, батюшка!» «Ну, до пятидесяти-шестидесяти доживешь, мы с тобой потом поговорим счастье это, или не счастье. Кто следующий?» Рук стало меньше, с полкласса. Сидоров, более осторожно: «Счастье, батюшка, это когда мы, поговевши как следует Великим Постом, пойдем к духовнику на исповедь, тщательно исповедуемся, почитаем правила с вниманием, наутро пойдем в храм, причастимся, выходишь после литургии — вот оно, счастье».

«Да, Сидоров, — отвечает священник, — не поспоришь, но надолго ли твое счастье? Вот ежели вызовет тебя в то же воскресенье дежурный помощник и скажет: «Сидоров, а не отпускаю я тебя в Москву, а пойдешь ты на кухню вместо заболевшего Иванова». Кончится или не кончится твое счастье? Хорошее оно у тебя, но ненадежное какое-то. Кто еще?». Рук почти нет.

Староста класса просится ответить: «Счастье, батюшка, это быть таким, как Вы. С молодости избрать путь священнослужения. Стоять у Престола долгие десятилетия. Быть оцененным священноначалием. Пользоваться любовью прихожан, уважением собратьев, благоговением нас, учащихся. Вот это подлинное счастье». «Ну, — отвечает преподаватель, — умный ты, умный, а вот побываешь в моей шкуре — поймешь, счастье ли это. Ну, братья, что же такое счастье?» Ни одной руки.

Посмотрел он в окошко, а там весеннее солнышко пригревает, и говорит: «А счастье, братья, это когда хорошее настроение».

Просто иногда мы слышим слишком много высоких слов. И при их изобилии нужно стараться быть реалистом, не фальшивить, не играть с пафосом. Тогда люди поверят, потянутся.

Когда много пафоса, сдобренного сахаром, рождается цинизм: «Знаем мы вас всех, и цена ваша давно известна». Как говорил святитель Григорий Богослов: «Слово всегда можно опровергнуть словом. Но что опровергнет жизнь?». А сейчас найти примеры из жизни очень трудно, все больше в книжках. На призывы, которые не подтверждаются убедительным примером личного свидетельства, не отзывается сердце, рождая другие никчемные качества.

Эта проблема стоит в том числе и перед церковными СМИ: много пафоса, много слов.

Понятно, что мы хотим свидетельствовать о хорошем. Церковные журналисты призваны свидетельствовать о добром, а не подогревать рейтинги на жареном. Но и в другую бы сторону не перебрать. Как бы не получилось так, что сладостно мне, слюни сплошные, а убедительности — никакой. Пример должен быть такой, чтобы пробивал. Для этого к таланту нужно присовокупить чувство меры.

Я немного знал отца Андрея Николаева, которого сожгли четыре года назад вместе с семьей в Тверской области. Вот был пример. Этот священник вовсе не был аскетом, и он, может быть, не какой-то выдающийся молитвенник, но он жил в своей деревне Прямухино, где основной контингент состоял из людей, побывавших в местах заключения или которые там неизбежно окажутся, и жил по другому закону. Его детей терпеть не могли просто потому, что они не ругались матом. А его — просто потому, что он, к примеру, не пил водку.

Уже это было вызовом окружающим. И это пример, здесь не может быть цинизма. Человек и жизнью, и смертью подтвердил истинность своего священства и своего призвания.

— Христианин может не быть аскетом?

— Если говорить о молодых неофитах, то скорее их нужно в какой-то момент удержать от неумеренного желания брать бремена неудобоносимые.

Бывает так: соберется новоначальный каноны читать, акафисты, Псалтирь, ночные молитвы, а потом надорвется — и его маятником бросает в другую сторону. Он думает: «Не получилось этого, значит, и вовсе ничего не нужно». Делом долга благоразумного священника будет скорее его сдерживать, по известному слову Иоанна Лествичника: «Видишь новоначального, взлезающего на небо, схвати его за ногу, дабы его падение не было слишком великим».

Но встречаются, конечно, и экземпляры, склонные принять христианство как некое дополнение к общей комфортности жизни. Когда человек вполне как-то устроился, нормально живет, ему хочется и в отношении Неба иметь какое-то спокойствие, комфортность: «Тут-то у меня все устраивается, но как бы застолбить и там надежные позиции?». Надо повесить икону на стену, положить Библию на стол, несколько раз в год дойти до храма, может, в Великий пост и причаститься — это все «немножко христианство».

Тут долгом священника будет напоминать этому человеку, что цена ему — ноль.

— Если такой человек, именно, как Вы говорите, «немножко христианин», действительно мало молится, постится и ходит в церковь, но при этом очень помогает ближним и категорически не идет на «большее погружение» в православную церковную жизнь, как его направить к этому?

— Надо искать пути, которые на сегодня являются аксиомами.

Ведь этот человек все-таки соглашается, что все, что написано в Евангелии, — истина? Просто нужно объяснить, что не все, что он делает, стыкуется с Евангелием. Царство Небесное — это не место для просто приличных людей с добрым сердцем, оно для толпы кающихся грешников. Для мытарей и блудниц, которые предваряют фарисеев и праведников.

Наследниками этого Царства нас делает не жизненная хорошесть, не мещанские добродетели и не социальная активность, а сознание себя погибающим грешником, который нуждается в Спасителе. Эту его успокоенность: «ну я же помогаю», даже если он храм покрыл золотыми куполами и милосердному фонду денег дает, нужно потревожить. Ведь это все — приложение.

— А какой принцип аскетизма Вы бы посоветовали?

— Любая аскетика начинается с того, о чем Евангелие говорит: «Покайся, ибо приблизилось Царствие Небесное». Сначала нужно понять, что «я тварь погибающая», а потом перед человеком откроются все пути для того, чтобы как-то начать строительство внутреннего своего другого человека.

— Но у некоторых случаются и небольшие «умопомрачения», а может быть, так должно быть? Когда есть средства на вполне благополучную жизнь, а люди намеренно выбирают, к примеру, деревянные кровати без матрацев, на которых спят в том числе и маленькие дети, с намерением вести «правильный» аскетический образ жизни, понуждая к этому образу жизни всех ближних…

— Это часто бывает оттого, что у таких людей, как правило, не было настоящего церковного детства, и они превратили христианство в террор, желая как бы лучшего.

Это большая проблема: что делают со своими детьми православные родители нынешнего первого поколения, которые сами никогда церковного детства не имели. Они стремятся «напихать» в своих детей все то, что им кажется правильным, думая: «Если бы у меня в моем детстве было бы все это, каким бы я хорошим был человеком». И калечат детей. Калечат молитвенными правилами по полчаса-часу, соблюдением постов с трех — пяти лет, требованием причащаться на каждом богослужении, на которое они притащили ребенка.

В результате для ребенка все, что должно вызывать восторг, — вызывает чувство непонятной обязанности. И это идет от того, с чего мы начинали беседу: от книжности, безопытного восприятия христианства. Трезвенность могла бы человеку помочь не спешить, не давить и смотреть на ближнего, в том числе на ребенка не как на идеологему, которую он хочет создать.

— Но, с другой стороны, «любление удобств жизни сей» считается неоспоримым грехом?

— Имеется ввиду любление, которое означает чрезмерное прилепление: сразу ставьте слово «чрезмерный» в квадратные скобки. Все, что выше меры, — вредит. Если человек душой не спокоен от того, что у него простой «икейский» стул, а не стул красного дерева времен Людовика XIV, — это уже страсть, которую нужно искоренять всеми силами.

В качестве примера вспомните сожжение сапогов настоятеля в фильме «Остров». Нужно ломать кресло, которое не дает других мыслей, кроме тех, какое же оно бесподобное. Но если человеку более или менее все равно, то нет нужды лепить из себя Рахметова и спать на гвоздях.

— А что делать, если во время поста человек получает огромное удовольствие, употребляя, к примеру, вареники с картошкой?

— Это тоже вопрос меры.

С одной стороны, не следует представлять, что все, что Господь дает нам в качестве утешения, следует обратить в некоторое мазохистское отвращение. Совершенно не стоит эти вареники готовить так, чтобы при их употреблении срабатывал, простите, рвотный рефлекс.

Также как и в супружеских отношениях не надо стремиться к тому, чтобы два человека не любили друг друга, а их отношения приравнивались к пресным физическим упражнениям отжимания от пола. Эта одна крайность.

Другая крайность будет состоять в том, что стол в пост, оказывается, может быть богаче и вкуснее, чем не в пост. Мидии и кальмары — такая вкусная штука, так и зачем нам мясо.

— А Вы вспомните, как Шмелев в произведении «Лето Господне» подробно описывает многочисленные вкуснейшие постные блюда…

— Да, помню, и это было искажение смысла поста.

При всей нашей умиленности картинами предреволюционной Москвы Шмелева, мы должны понимать, что одной из глиняных ног, на которых стоял колосс того дореволюционного мира, было и такое отношение к посту — тот самый великолепный постный рынок, при описании которого у нас слюнки текут.

— Есть наблюдение, что современный пост для некоторых стал сменой диеты?

— Эта проблема есть, и она возникла из-за того, что пост не воспринимается как литургическое время нашей жизни, время молитвенного усилия. Есть и проблема того, сколько может вместить современный христианин в качестве строгого ограничения.

Конечно, сведение поста к диете — бессмысленно. Если пост не станет временем покаяния, ограничение себя в пище не имеет духовных целей. Пост в пище нужен для того, чтобы не услаждаться сверх меры и освободить себя для молитвы.

— А если человек старается не грешить, но полностью соблюдать пост у него не получается?

— Здесь очень важно, чтобы не было именно такой безличной формулировки. Что значит «не получается»? Ты делаешь то, другое, и вдруг не получается, значит, тебя тут уже нет? Куда человек-то сам делся? Что за безличности? Значит, нет выраженного желания и решимости. Меру поста нужно благоразумно определять с духовником.

— Заметили ли Вы, что в пост люди чаще ругаются, хотя должно быть наоборот? В СМИ, интернете обостряются дискуссии, возникают скандалы. Почему в это время, когда нужно максимально избегать конфликтов, напротив, поднимается такая волна?

— Да, как пост — так начинаются теледебаты. И это весьма заметно, и почему это происходит — вполне понятно.

— Может, это происходит по вполне банальной причине: люди нервные, потому что мало едят?

— В том числе и из-за этого. Отсутствие навыков стеснения при возникновении хоть слабого понуждения ведет к тому, что наше падшее естество, закосневшее в этом состоянии, начинает сопротивляться. Лукавый старается лишить человека благодати, которая достигается постом, а именно духа кротости.

— Существуют ли сложности в постовом Уставе по Вашему мнению?

— Думаю, есть проблемы, которые нуждаются в решении соборного разума Церкви. Почему, к примеру, севрюга — более постный продукт, чем кефир? Или кальмары — чем булка с яичным порошком? Но на уровне пастырской практики это все регулируется. Может быть, со временем были бы не лишними и общецерковные рекомендации по этому поводу.

—Что делать, если человек на почве того, что у него происходит некоторое ограничение во время поста, просто-таки кидается на людей?

— Если человек каких-либо навыков самостеснения не приобретет, то когда подобное ограничение произойдет из-за каких-либо внешних обстоятельств, он окажется к нему не готов вовсе.

Мы знаем, какими тиранами могут быть больные люди или старики, не привыкшие к внешней ограниченности жизни. Их гложут мысли, что они не так нужны окружающим, как о себе мыслят. И эта маленькая школа необходима для пользы самого человека.

— Что такое добротолюбие?

— Это любовь к красоте духовной. Любовь к тому, чтобы внутренний человек наш, образ и подобие Божие, был внутренне красив, был в Библейском смысле этого слова «хорош зело», чтобы при осознании себя немощным во всем, все же было у человека и осознание того, о чем апостол Павел говорил: «Великое приобретение — быть благочестивым и довольным» (1Тим 6:6). Довольным в смысле довольствующим, принимающим жизнь, которую тебе Бог дал.

— А если обилие скорбей не дает ощущение довольства жизнью?

— Нужно вспомнить, что были высокой духовности люди, которые молились о таких скорбях. Часто нам кажется, что мы скорбим так, как другим людям и не приходится, а прежде всего это осознание, что мы заслуживаем другого.

Первый вопрос: «почему я, почему не Вася?», «за что?». Происходит внутренний протест. Ощущение «тот-то почему счастлив?» лишает нас мирности.

— Значит, не прав скорбящий? А что посоветовать матери, у которой, к примеру, болящий ребенок, и ей иногда даже тяжело видеть здоровых детей?

— Надо, чтобы она честно спросила себя: она никогда не знала, что бывают больные дети? Она только на примере собственного ребенка узнала о разных диагнозах? А что лучше, синдром Дауна или наркомания? А может ли быть, что Господь ее от бОльших скорбей оберегает?

Да, трудно растить больного ребенка, но тяжелее ли это креста матери, у которой здоровый, сильный, крепкий ребенок погиб в расцвете сил или спился, или совершил преступление? Как рассудить, какой крест тяжелее?

— Чем современному человеку руководствоваться в духовной жизни? Конечно, в первую очередь Евангелие. А из духовной литературы что бы Вы порекомендовали?

— Если говорить совсем честно, мне потребовалось много лет церковной жизни, чтобы набраться мужества сказать: «Определенные книги, признанные авторитетными руководствами духовной жизни, мне читать скучно. Я могу заставить себя их прочитать, но вдохновиться никак не могу».

Считая себя «восставшим против Предания», я этой скорбью с неимоверным страхом поделился с опытным священником. Он мне сказал: «Святые не говорят хором, они все разные. Ты не ленись, ищи тех отцов, на которых душа твоя отзовется. Потому что кого полюбишь — того и будешь слушаться, за тем и пойдешь».

В разные годы это были разные книги. На сегодня мне бесконечно дороги книги тех подвижников благочестия, которые доносят до нас живое аскетическое предание с Афона, а также творения приснопамятного старца Паисия Святогорца, труды старца Ефрема Катунакского, некоторых других греческих подвижников. Есть удивительные свидетельства духовной жизни святого праведного Иоанна Кронштадского в недавно опубликованных его дневниках, в которых раскрывается удивительный образ святого человека, боровшегося с грехом и временами побеждавшегося им, но так горячо боровшегося за святость.

Нужно искать тех отцов, которых полюбишь. А сам аскетический идеал не в кризисе. Он для всех и на все времена один.

Протоиерей Максим Козлов — известный церковный деятель, богослов и писатель. Его называют одним из наиболее образованных и одаренных представителей российской христианской интеллигенции.

Детство Максима

Будучи благополучным мальчиком из обычной советской нерелигиозной семьи, Максим однажды пришел к Богу.

Происхождение и рождение

Максим Козлов родился в 1963 году в Москве. Его родители — служащие, столичные интеллигенты. Он вырос в государстве, где церковь подвергалась притеснениям.

Семья

В семье не знали и даже на бытовом уровне не следовали церковным традициям: не набирали святую воду на Крещение, не освящали куличи на Пасху. Считали, что верующим может быть только необразованный человек.

До 14 лет Максим был единственным ребенком. Родители очень любили и баловали сына. Он хорошо учился в школе, интересовался древней историей, освоил греческий язык и латынь. В юношеские годы много читал, любил французскую литературу, даже цитировал Стендаля перед сверстниками.

Его взгляды начали меняться после рождения братьев близнецов в 1977 году. Пришлось помогать родителям ухаживать за малышами, стирать пеленки. В его жизни не оставалось места одиночеству и эгоизму. Несмотря на бессонные ночи, детей он полюбил всей душой.

Посмотрите видео из цикла передач «Уроки православия» на канале «Союз» с участием священника — «Разговор о счастье».

Тяга к Богу

Максим читал Евангелие, романы Достоевского. Большое влияние на него оказала книга «Диалоги», написанная в 1928 году ссыльным протоиереем. У Максима был машинописный экземпляр. По радио слушал запретные передачи «Би-би-си», религиозные программы с участием митрополита Антония, которого и сейчас протоиерей называет духовным ориентиром.

Другой духовной литературы в то время не было. Зато юноша познакомился с православными верующими. Мировоззрение его постепенно менялось. В 1978 году он крестился. Знал, что родители будут против, поэтому обряд был совершен тайно. Долгие годы у него был один и тот же духовник, о котором он всегда с теплотой вспоминает.

После крещения юноша вошел в церковную жизнь. Пришлось выдержать неприятный разговор с родителями. Но впоследствии вся его семья пришла к Богу.

Юношеские годы и молодость

Максим мечтал о поступлении в духовную семинарию, но сразу после школы без опыта работы на учебу не принимали. Духовник посоветовал юноше получить достойное образование.

Студенческие времена

Сразу после школы, в 1980 году, Максим поступил в лучший университет страны — МГУ. По своим интересам и наклонностям выбрал филологический факультет, кафедру классической филологии. Он получил фундаментальное гуманитарное образование. Кроме латинского и греческого, выучил два иностранных языка.

На факультете преподавали известные ученые, считавшие, что без знания религии нельзя изучать мировую историю и культуру. МГУ всегда был центром вольномыслия. На филологическом факультете одновременно с Козловым учились хорошо всем известные писатель Алексей Варламов, а также историк и богослов, друг Козлова, А.К. Светозарский.

О религиозности студента окружающие и преподаватели знали, но неприятных последствий не было. В 1985 году Козлов закончил МГУ.

В 22 года, сразу после окончания университета, Максим Козлов был принят преподавателем в семинарию и академию в Троицко-Сергиевской Лавре. Во второй половине восьмидесятых в церкви произошли перемены. Молодой преподаватель, обладающий большими знаниями и способностями, экстерном получил сначала среднее, а затем высшее духовное образование.

Он закончил в 1988 году семинарию, а в 1990 году — академию, защитил диссертацию и получил степень кандидата богословия. Стал доцентом в начале 1991 года. В 2006 году ему присвоено звание профессора.

Сначала преподавал в академии немецкий язык. Позже стал учить студентов своим любимым языкам — греческому и латинскому. Организовал кружок по обучению древнегреческому языку, энтузиастом в изучении которого был Сергей Головков (сейчас митрополит Марк).

Через несколько лет молодому педагогу поручили читать лекции по истории западных религий, затем — по курсу сравнительного богословия. Он внес большой вклад в этот предмет, стал уникальным специалистом. В 1999 году его пригласили на стажировку в Нидерланды, где находится институт Восточно-христианских исследований.

Сейчас профессор преподает в академии сравнительное богословие для бакалавров. Это профессиональный и мудрый педагог, доступный для общения, но требовательный и принципиальный.

Посмотрите видео, повествующее о работе отца Максима в академии.

Получение сана

Сан священника отец Максим получил в 1992 году. В феврале (в 28 лет) ректор академии архиепископ Александр рукоположил его в диаконы, а в июле Патриарх Алексий II произвел его в сан иерея и назначил клириком московского храма. Протоиереем отец Максим стал в 2000 году.

В 2012 году церковные деятели и прихожане искренне поздравили его с двадцатилетием рукоположения.

Зрелый возраст

Сейчас Максим Козлов — священнослужитель, педагог, писатель и мыслитель. Занимает в церкви значительную административную должность. Его высоко оценивают и религиозные деятели, и верующие.

Церковная служба

В 1994 году вновь был открыт домовый храм при Московском университете. Отец Максим Козлов был назначен его первым настоятелем. Он стал не только замечательным проповедником, но и отличным организатором. Возглавлял храм с 1995 по 2012 год.

Затем священник был направлен служить настоятелем церкви в честь преподобного Серафима Саровского. Новый храм построили на Краснопресненской набережной. Протоиерей Максим Козлов отслужил в нем первый молебен еще в период строительства (2008 год), когда праздновался день памяти святого батюшки Серафима.

Сейчас настоятель является достаточно опытным священнослужителем. Твердо убежден в необходимости разговаривать с людьми вне службы. Беседа со священником помогает тем прихожанам, которые мало знают о церковных правилах.

В биографии священника значительное место занимает просветительская работа. Его отличают такие черты, как принципиальность, умение ясно формулировать и твердо отстаивать свои взгляды.

Протоиерей ведет активную деятельность:

  1. Работает над усовершенствованием современного духовного образования.
  2. Инспектирует учебные заведения.
  3. Читает лекции.
  4. Участвует в богословских конференциях.

В 1996 году в Нью-Йорке он прочитал курс лекций о современной Русской Православной Церкви. Объяснил, в чем отличие православия от протестантизма и католицизма. В Межсоборном присутствии (органе Московского патриархата) Максим Козлов не раз избирался секретарем различных комиссий. Сейчас работает в одной из них. Деятельность комиссии посвящена богословию.

В 2018 году Священный Синод назначил отца Максима председателем учебного комитета, контролирующего работу духовных образовательных заведений. До этого священник шесть лет работал заместителем.

Писательская деятельность

Максим Козлов издал много статей, написанных на основе собственных проповедей. Курс его лекций продолжает книга под названием «Западное христианство: взгляд с Востока», созданная в соавторстве.

Священник написал много книг о православии, например, «Клир и мир». В ней собраны ответы настоятеля храма на многочисленные вопросы прихожан. По словам автора, темы для его произведений рождаются из повседневной церковной жизни. Если первые книги были посвящены богословию, то последующие написаны в жанре публицистики и журналистики.

Максим Козлов вырастил четырех дочерей, так что ему близки семейные темы, вопросы воспитания детей. Об этом написаны книги: «Последняя крепость. Беседы о семейной жизни» и «Детский катехизис».

Автор не боится поднимать неудобные для общества и церкви вопросы, не лакирует действительность. Приобрела популярность его книга «Промысл — штука нелинейная», вышедшая в 2016 году. В ней содержатся рассказы и воспоминания о восьмидесятых и девяностых годах прошлого века. Книга написана со свойственными автору тактом и юмором. Ее интересно читать и верующим, и светским людям.

Видео проповедь отца Максима

В этом видео отец Максим рассказывает о сегодняшних отношениях государства и церкви.

Протоиерей Максим Козлов: «Я рос в нецерковной семье…»

Протоиерей Максим Козлов, фото «Татьянин день»

Для многих священник — это глубоко верующий с детства человек, человек не совсем обычный, другой. Насколько верно такое представление? О своем приходе в Православие рассказывает настоятель церкви Святой великомученицы Татианы (в Московском государственном университете) священник Максим КОЗЛОВ.

Отец Максим: Конечно, далеко не все сегодняшние священники выросли в верующих семьях — это вполне понятно. Я рос в очень славной, но совершенно не церковной семье советских служащих-интеллигентов, и религиозных традиций там не знали даже на уровне бытовой памяти. Я не помню, чтобы в детстве ходили на кладбище на Пасху, освящали куличи, брали святую воду… В общем, ничего связанного с пребыванием в Церкви и с какими-то церковными традициями у нас в семье не было, разговоры на эту тему тоже почти не велись. Поэтому до определенного возраста мое мировоззрение было весьма далеким от Церкви, которая ассоциировалась с образом агрессивных бабушек, все время что-то запрещавших: играть в футбол, одеваться определенным образом и т.д.

Так продолжалось до наступления отроческого возраста, когда произошло в жизни семьи событие, косвенно, но решительно повлекшее изменение моего внутреннего мировоззрения. Мне было почти 14 лет, когда я из единственного, любимого, обласканного и избалованного сына превратился в старшего брата. Причем брата сразу двоих близнецов.

Когда их ждали в семье, я был очень этому не рад. Мой трезвый рассудок рисовал мрачные картины детского плача, пеленок, вечно занятых родителей, вдруг обрушившихся на меня дополнительных обязанностей и всей той несвободы, которую я мог отчасти наблюдать в других семьях, а отчасти и представить своим уже не совсем детским умом.

И вот они родились, и время стало проходить в непрестанном попечении о них. Пришлось узнать, что такое стирка пеленок, бессонные ночи, когда дети кричат за стенкой и нужно идти помогать родителям, и т.д. Но парадоксальным (если внешне рассуждать) образом вдруг все это отозвалось в душе ощущением того, что я этих малышей, беспомощных и вонючих (а как еще их может воспринимать 14-летний подросток!), довольно сильно люблю! Никуда не денешься! Вот люблю! И устаю, конечно, ругаюсь, но представить мир без того, что они есть, без того, что о них нужно заботиться и что они такие родные и близкие — уже просто невозможно.

Тогда же передо мной встал вопрос: а почему это, собственно, так? Из моего прежнего мировоззрения это никак не следовало. Я в то время читал французскую классику, любил в беседах со сверстниками повторять красивые книжные фразы… До сих пор помню слова Стендаля о том, что человек один в этой пустыне жизни, называемой эгоизмом — все это казалось мне очень красивым. Но все это никак не сочеталось с действительностью моей жизни, в которой я более не находил ни одиночества, ни эгоизма! Такое несовпадение и привело к началу поисков: я почувствовал необходимость более серьезного объяснения того, что происходило в моей жизни. Это и было началом пути в Церковь.

Конечно, все произошло не сразу. В моем поиске сочетались весьма различные вещи: довольно большое влияние оказало слушание иностранного, тогда запретного, радио. Совершенно случайно я наткнулся на религиозные передачи Би Би Си и начал их слушать, поначалу даже без большой охоты. В то время эти передачи сильно отличались от сегодняшних. В них регулярно выступал митрополит Сурожский Антоний и епископ Василий (Родзянко), тогда еще протоиерей.

Примерно в то же время я прочитал и «Братьев Карамазовых», а потом и «Бесов» Достоевского. И тогда же я узнал, что среди знакомых мне людей, даже среди родителей некоторых моих друзей (!) есть люди православные, верующие, с которыми я начал разговаривать на волновавшие меня темы.

— И Вы сразу стали православным?

— Ну, не сразу… Год или полтора продолжался такой период внутреннего подхода к ограде церковной. Еще далеко было до того, когда я сказал себе: «Да, я верующий человек, я верю, что Бог есть и что мир — это не случайное сцепление атомов и молекул». Еще долго продолжался период внутреннего борения с тем, чтобы решиться прийти или обратиться к кому-то с просьбой о крещении. Это был не страх о последствиях, хотя это и было советское время (1978 год), и тем более не страх, что родители не поймут. Это был, как мне сейчас кажется, внутренний страх вступить в совершенно иную, новую жизнь, знаний о которой у меня совсем не было…

Однако настало время, когда сомнения и страхи отступили, и я обратился к другу с просьбой привести меня в храм. Это был такой период внутренней и небезболезненной подготовки: организовывалась возможность самой этой встречи, потому что Крещение регистрировалось, а поскольку родители наверняка оказались бы против, крестить нужно было тайно…

Кроме того, не могу сказать, что я тогда многое узнал о Церкви, что многое понял. Конечно, я уже читал Евангелие, другие книги Нового Завета. Но какую-либо иную литературу просто негде было взять, единственная книга о вере, которую я тогда прочитал в машинописном варианте — это «Диалоги» протоиерея Валентина Свенцицкого. Эта книга мне очень помогла. И все же знал я мало, по-прежнему сомневался. Но потом — не знаю откуда — появилась такая решимость… Это, действительно, дело благодати Божией.

После крещения я стал ходить в церковь каждый воскресный день, а иногда и в другие дни. Сначала я почти ничего не понимал в богослужении, кроме «Господи, помилуй». Даже молитвослов достать было очень непросто, и я поначалу не знал, что существуют молитвы к Святому Причастию, что нужно поститься перед Причастием и проч. Правда, со временем я стал разговаривать со священниками, задавал вопросы…

Но даже не это было главным. Само пребывание в Церкви оказывало на меня огромное влияние. Я молился как умел, как получалось, и вот откуда-то взявшаяся решимость ходить и ходить помогла уберечься от каких-то отступлений и выпадения из церковной жизни. У меня не было таких кризисов, чтобы я бросал и уходил на полгода, а потом возвращался как блудная овца. Были какие-то дурные привычки, от которых со временем я отказался: курил и не сразу бросил после того как крещение принял, но ухода из Церкви не было уже никогда. И я благодарю за это Бога.

— Наверное, в жизни каждого человека были люди, встреча с которыми заставила иначе посмотреть на жизнь, что-то изменила в мировоззрении. Можете ли Вы рассказать о таких людях?

— Одного человека я уже назвал. Это владыка Антоний. Он был и остается для меня духовным ориентиром. Хотя лично я его в жизни видел только несколько раз: он тогда еще приезжал в Россию, и половина православной Москвы узнавала как-то по «внутреннему телеграфу», в каких храмах он будет служить и где проповедовать. Ведь никакой официальной информации тогда нельзя было получить.

Еще могу назвать мать одного из моих друзей -настоящую христианку. Внешне она совсем обычный человек, мать троих детей. Но для меня она явилась образом любящего, жертвующего собой человека. Человека, живущего целиком ради других, а не для себя одного.

Это, конечно, мой духовник, священник, который меня ведет со дня крещения до нынешнего дня. Это большая милость Божья — всю мою вот уже более чем 20-летнюю церковную жизнь пройти под руководством одного священника.

— Православие, к сожалению, многими сегодня воспринимается чуть ли не как постоянный плач и печаль, в которой нет радости. Мы пытаемся говорить, что это не так. А не могли бы Вы рассказать о случаях из Вашей жизни в Церкви, когда Вы чувствовали себя счастливым?

— Первое, что приходит в голову, это, конечно, первая Пасха, которую я провел в храме. Это было не в год моего крещения — тогда родители не пустили меня на ночную службу, и не было никакой возможности не послушаться — а год спустя. Это память на всю жизнь. Сейчас не всегда переживаешь такую радость — отчасти по выработавшейся привычке, отчасти помногозаботливости, а отчасти и оттого, что знаешь, что должно быть, ждешь этого… Но тогда в первый раз это было настоящее чудо: небо на земле. Со службы уходить бесконечно не хотелось. Не то, что не было никакой усталости, а просто я представить себе не мог, что так в этой жизни бывает, что так можно кричать «Христос Воскресе!», что это такая радость, которая длится и длится без конца.

Несколько раз в жизни было такое, когда произрастала решимость исповедаться в тяжелом грехе… И нужно было переступить через себя, прийти и сказать. И когда, по милости Божией, все-таки эта решимость вызревала и исповедь имела место, после этого тоже жить становилось можно, и ощущение милости, близости Божией, оно также было очень, очень рядом.

Еще в моей жизни был момент (более личный) -это когда я в Великий Четверг причащался вместе с моей невестой: мы тогда в одном храме исповедались и причастились. Для неё это вообще была первая исповедь и первое причастие… Пасха была поздняя, и Великий Четверг приходился на Первое Мая. Мы вышли их храма, сидели на лавочке в парке, неподалеку от храма проезжали машины с первомайскими транспарантами. Мы в это время сидели и держали друг друга за руки. Вот так бывает в этой жизни!

— А что, на Ваш взгляд, более важно для человека, который только становится на путь Православия: окружающие его люди или какое-то внутреннее движение, внутренний стержень?

С другой стороны, эта помощь не может целиком определять путь веры. Если человек будет держаться только на внешних подпорках, то как только их вдруг не станет, его вера может тут же рассыпаться. Так бывало со многими людьми. Например, школьник из церковной семьи поступает в вуз, сталкиваясь при этом с милой, развлекательной, веселой студенческой жизнью. И довольно скоро его прежний внутренний мир распадается, если нет чего-то большего, чем внешняя помощь.

Поэтому, конечно, самое главное — это внутреннее отношение человека к Богу и к Церкви. К Церкви не как к обществу знакомых, не как к приходу (я знаю -меня знают), но к Церкви как к Телу Христову.

Конечно, очень важно, чтобы был внутренний ритм церковной жизни. Он бесконечно индивидуален: для одного — это несколько раз в месяц, для другого — несколько раз в год, но именно такой внутренний ритм и знание, что этот ритм есть, что необходимо приступать к Таинствам Церкви: к исповеди, к причастию, сознательно относиться к Церковному богословскому кругу. Это, пожалуй, главное.

— А как Вы считаете: где труднее всего оставаться православным?

— Конечно, очень трудно быть православным одному. Если рядом нет ни храма, ни одного близкого по вере и по убеждениям человека. Например, в советское время немало людей оказались в такой ситуации, когда на 100, 200, а где-то и на 500 км вокруг не было ни одного храма. Это всегда тяжело для души. Часто из-за этого человек закрывается, начинает отталкиваться от других людей — чего, конечно, не должно быть в жизни православного христианина.

Древние подвижники, кроме тех, кто достигал самых высоких степеней духовного совершенства, не жили поодиночке. Да даже и пустынники часто собирались для братского общения в воскресный день, встречались на Страстной или Светлой неделе. Это было относительное уединение, подразумевавшее все-таки братское общение, только избранные удалялись от человеческого общества.

Но даже если силою обстоятельств мы оказываемся в некоем духовном вакууме, нужно помнить, что всегда рядом Христос.

Конечно, сегодня опасность невольной духовной изоляции уже не настолько велика, как вчера. Но свои сложности есть и тогда, когда ты оказываешься среди, простите за дерзость, «профессиональных» христиан, то есть тех, кто формально принадлежит к Церкви и должен стараться быть христианином. Скажем, в православных школах, гимназиях и лицеях. Подразумевается, что там все (или большинство) верующие, церковные люди: и дети, и преподаватели. Но вот когда ребенок видит некоторое несоответствие между тем, что объясняет преподаватель на уроке и тем, что происходит в жизни (Например: «10 раз напиши заповедь «Возлюби ближнего своего» — в наказание, к завтрашнему дню!»), то здесь, конечно, тоже кроется серьезная опасность. И не одна. С одной стороны, если ребенок склонен к конформизму, то он примет правила игры, поймет, что вот тут нужно с благоговейным видом подойти к батюшке, вперед других взять благословение, улыбнуться и на его вопрос ответить что-нибудь такое правильное. А тут вот главное — не попасться на глаза преподавателю, а, уйдя за порог, можно все — там другая жизнь начинается. В этом случае реально существует опасность стилизации под Православие. С другой стороны, для детей с большой внутренней искренностью существует опасность оттолкнуться от этого и, увидев долю лицемерия и неправды, вовсе уйти «в страну далече».

Тоже бывает и с взрослым: в вузах, семинариях, в православных институтах, поэтому ответственность тех, кто там работает, очень велика. Но и идущие туда не должны идти, как в духовный санаторий, а понимать, что только их внутренним усилием, а не внешними подпорками православной вывески будет укрепляться вера.

— Увы, сегодня многие верующие виноваты в том, что в Церковь не приходят новые люди. Что, по-Вашему, должны сейчас делать православные священники и миряне, чтобы люди, молодежь приходили в Церковь?

— Конечно, свою роль играет всякое внешнее делание. Конечно, нужно чтобы были православные газеты и журналы. Хорошо, что уже есть, что существует православное радио и ТВ. Но я не питаю иллюзий, что ваш славный журнал или газету «Татьянин День» будут читать так же, как «Московский комсомолец». Даже если найдется какой-нибудь спонсор, который проплатит 200-тысячный тираж — не будет этого.

Я думаю, самое важное, что нужно сделать тем, кто уже сейчас пребывает в ограде Церкви и ощущает внутреннюю ответственность за то, что происходит в Церкви, — создать на своих приходах обстановку Heвраждебности по отношению к новоприходящим. Чтобы человек не ощущал себя новичком (это наша старая беда), которого как пробку из бочки выталкивают, чтобы у него не возникло чувства, что он никому здесь не интересен и не нужен, чтобы ему не стали сразу говорить о том, что он не так одет, не туда пришел, не туда встал. Это непросто и часто приходится внутренне сердце свое ломать и принимать такого, пусть неадекватно себя ведущего, пусть не в том костюме зашедшего, пусть не ко времени спрашивающего, но вот оказавшегося в церкви. На новых, вновь открытых приходах с этой проблемой несколько попроще. Там не сложились традиции такой закрытой корпоративности, которая, увы, встречается еще на приходах старых.

Еще одна важная проблема, когда пришедшие в храм сразу видят лавки, книжки, крестики, золото, серебро, баночки, скляночки и т.д. За всем этим уже и не поймешь, что главное, что нужно, а видна лишь торговля. Понятно, что мы живем в трудное время, и Церкви нужны деньги. Но нельзя этим соблазнять людей, а ведь многие соблазняются. Я сам, когда вижу священника в рясе с крестом или монаха, стоящего где-то у метро, рядом с продающими «Спид-Инфо», думаю: «Уж не лучше бы вы помолились там, в монастыре, чем тут стоять — на соблазнах мира сего». Это, конечно, тоже нам мешает.

— Отец Максим, несмотря ни на что, сегодня очень много молодежи приходит в Церковь. Однако при этом далеко не все остаются в ней надолго. Как Вы думаете, почему так получается?

— Как мы только что с Вами говорили, нередко вина лежит на самих верующих. И все же обвинять кого-то всегда легче, но почти всегда неправильно. В конечном итоге, все зависит от самого человека. Я думаю, что тем, кто приходит в Церковь, нужно стараться постоянно себе напоминать, что мы идем искать в Церкви Христа, а не более приятных, чем в миру, сверстников. Мы ищем не такого сообщества людей, которое живет по иным законам, чем мир, от которого мы оттолкнулись, не старца-духовника, не чудес, тем более не красоты пения, не древних икон, — мы ищем в Церкви Христа. Вот если это будет так, если мы будем просто о себе напоминать, то все остальное приложится. И людей нам Господь пошлет, и даст доброго духовника, наставника и все прочее обретется. Но если мы будем искать прежде всего человеческого, то произойдет то, что почти всегда происходит. Человек, которого мы видели кумиром, обязательно упадет с того пьедестала, на который мы сами его вознесли. Сами, понимаете. Так что и винить в таких ситуациях некого, кроме себя. Например, сегодня многим не нравится, что на них не так посмотрели, их не так приняли, что у священника нет той широты или той узости взглядов, которая лично этому человеку понятна и прочее, и прочее.

— Отчего так бывает?

— Думаю, так происходит оттого, что мы сегодня все хотим подогнать под свою мерку: не я в Церкви, а Церковь для меня. Вот люди и начинают примерять, как перчатки — этот приход, тот приход, или эта конфессия, другая конфессия. Где мне будет комфортно и спокойно, там я и останусь.

Но христианство, увы, вещь некомфортная. Чего-чего, а спокойствия в этом смысле слова в Евангелии нам не обещано. А мы часто ищем этого: уходим из мира, в котором тяжело и грустно, для того, чтобы здесь «припокоиться», как на сеансе у психотерапевта. Но Церковь существует не для этого.

Жизнь Церкви — это невидимая брань, борение. Каждый из нас в таинстве Крещения обещался быть верным Христу. Не покой, а торный путь, тесные врата, продирание сквозь игольное ушко, так, что остается на нем вся оболочка, вся «шерсть» нашей привязанности к миру и все наше нежелание взглянуть на Небо — вот путь жизни церковного человека Тяжело? — Да нет: Христос говорит, что иго Его — благо и бремя Его — легко. И это правда. Дай Бог каждому испытать это.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *