Гоголь и православие

Религиозные воззрения Гоголя

Религиозная проблематика культуры в эти годы с особенной остротой чувствуется у Гоголя, — и трудно разграничить его творческий путь от его личной судьбы…

В ряду своих русских сверстников, старших и младших, Гоголь (1809—1852) занимает очень своеобразное место. Это был сразу писатель передовой и отсталый…

От Гоголя идут новые пути, и не в литературе только. Есть что-то пророческое в его творчестве… Но сам он как-то запаздывает в прошедшем веке…

В этой душевной отсталости, в этом душевном архаизме Гоголя — один из узлов его трагической судьбы… Философские веяния эпохи Гоголя не коснулись, разве через искусство…

«Споры» его современников, все эти «споры о наших европейских и славянских началах», между «староверами» и «нововерами», или славянистами и европистами, представлялись ему сплошным недоразумением, — «все они говорят о разных сторонах одного и того же предмета, никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу»…

Гоголь вращается чаще среди славянофилов, но сам он не был славянофилом. Его вернее считать западником…

Любил он не тот Запад, что тогдашние русские западники, и не той любовью. Но о своем мировоззрении и в складе душевном он был весь западный, с ранних лет был и оставался под западным влиянием. Собственно, только Запад он и знал, — о России же больше мечтал. И лучше знал, какой Россия должна стать и быть, какой он хотел бы ее видеть, нежели действительную Россию…

В ранние годы Гоголь проходит опыт немецкого романтизма, и сам творит конгениально в этом романтическом духе. То не было подражанием, и не было только литературной манерой. Гоголь овладевает самой творческой проблематикой романтизма, интимно вживается в этот романтический опыт. И для него лично то был важный сдвиг или поворот во внутренней жизни…

С творческой серьезностью Гоголь пережил и прочувствовал все демонологические мотивы романтики, и перевоплотил их в полнозначных образах. И чувствуется в этом сила личного убеждения, острота личного опыта, — мир во власти злых сил, в темной одержимости, и во зле лежит…

Этому соответствует рано пробуждающееся чувство религиозного страха, — и то был именно испуг, не столько трепет или благоговение…. Молодой Гоголь и религиозно живет в каком-то магическом мире, в мире чарований и разочарований. У него были странные прозрения в тайны темных страстей. Впоследствии перед ним раскроется «мертвая бесчувственность жизни». Он изображает точно остановившиеся, застывшие, неподвижные лица, — почти не лица, но маски (Розанов отмечал, что портрет у Гоголя всегда статичен)…

И верно было замечено о Гоголе, что видит он мир под знаком смерти, sub specie mortis…

От романтизма у Гоголя и его первое утопическое искушение, искушение творческой силой искусства. И затем первое разочарование, — само искусство оказывается двусмысленным, и потому беспомощным. «Магический идеализм» соблазнительно двоится…

«Дивись, сын мой, ужасному могуществу беса. Он во все силится проникнуть: в наши дела, в наши мысли и даже в самое вдохновение художника. Бесчисленны будут жертвы этого адского духа, живущего невидимо, без образа на земле. Это тот черный дух, который врывается к нам даже в минуты самых чистых и святых помышлений»…

Этот испуг остается у Гоголя на всю жизнь, до предсмертной молитвы. «Свяжи вновь сатану таинственной силой неисповедимого Креста»… Романтический опыт всегда слагается из антитез и натяжений. Непосредственность и рефлексия, «соборность» и своеволие, примирение и протест, покой и тревога, — в такой диалектической игре весь романтизм. Мотивы примирения в русском романтизме выражены сильнее, «органические» мотивы преобладали здесь над «критическими». Это нужно сказать прежде всего о славянофильстве, поскольку оно было романтическим. Только у немногих звучали тревожные голоса, только немногим дано было апокалиптическое ухо слышать. Таков был Лермонтов, творчество которого тем загадочнее, что не досказано. И особенно силен был этот апокалиптический слух у Гоголя…

Но сам в себе романтизм религиозно безвыходен, из романтизма нужно вернуться в Церковь,-то путь «религиозного отречения». Внутри же романтизма есть только мнимые и ложные пути…

Религиозное мировоззрение молодого Гоголя было очень расплывчатым. Это был очень неопределенный религиозный гуманизм, романтическая взволнованность, чувствительность, умиленность. Реальности Церкви тогда Гоголь не ощущал, разве эстетически…

«Я пришел ко Христу скорее протестантским, чем католическим путем», писал впоследствии Гоголь Шевыреву. «Анализ над душой человека таким образом, каким его не производят другие люди, был причиной того, что я встретился со Христом, изумясь в нем прежде мудрости человеческой и неслыханному дотоле знанию души, а потом уже поклонясь Божеству Его»…

И то же снова в «Авторской Исповеди»… «С этих пор человек и душа человека сделались больше, чем когда-либо, предметом наблюдений… Я обратил внимание на узнание тех вечных законов, которыми движется человек и человечество вообще. Книги законодателей, душеведцев и наблюдателей за природой человека стали моим чтением. Все, где только выражалось познание людей и души человека, от исповеди светского человека до исповеди анахорета и пустынника, меня занимало, — и на этой дороге, нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в нем ключ к душе человека, и что еще никто из душезнателей не исходил на ту высоту познания душевного, на которой стоял Он»…

Это признание очень характерно… То был путь пиетического гуманизма, которым шел Гоголь. И в этом он принадлежит еще к Александровскому веку… Книги каких «душезнателей» и «душеведцев» читал Гоголь, сказать в точности трудно. Во всяком случае, он читал Библию. И привык читать ее, как книгу пророческую и даже апокалиптическую. Библейская торжественность начинает проникать и в стиль самого Гоголя…

«Разогни книгу Ветхого Завета: ты найдешь там каждое из нынешних событий, увидишь яснее дня, в чем оно преступило пред Богом, и так очевидно изображен над ним совершившийся страшный суд Божий, что встрепенется настоящее»…

Гоголь говорит об этом в связи с лирическим призванием русской поэзии. И отмечает нечто пророческое в русской поэзии. «И звуки становятся библейскими у наших поэтов», — ибо уже приближается для России «иное царство»…

В духовном развитии Гоголя Римские впечатления были решающими. «Все, что мне нужно было, я забрал и заключил в глубину души моей. Там Рим, как святыня, как свидетель чудных явлений, совершившихся надо мною, пребывает вечно»…

И не в том дело, конечно, что княгиня Зинаида Волконская и польские братья «воскресенцы» умели или не сумели склонить Гоголя в сторону католицизма. «Переменять обряды своей религии», действительно, Гоголь и не помышлял. И просто потому уже, что тогда не замечал никакой разности между исповеданиями. «Потому что, как религия наша, так и католическая, совершенно одно и то же, и потому совершенно нет надобности переменить одну на другую. Та и другая истинна; та и другая признает одного и того же Спасителя нашего, одну и ту же Божественную Премудрость, посетившую некогда нашу землю, претерпевшую последнее унижение на ней, для того, чтобы возвысить выше нашу душу и устремить ее к небу»…

Но от своих римских собеседников Гоголь слышал не только о догматах римского католицизма. Они беседовали и «о славянских делах». Встречался Гоголь и с Мицкевичем. Нужно думать, польские братья рассказывали Гоголю о своем деле, о своем обществе или ордене Воскресения, о польском мессианизме. И то был некий возбужденный «апостолат истины», программа религиозного действия. Для Гоголя то было первым введением в круг тогдашнего социального христианства…

Религиозный опыт Гоголя в эти годы не исчерпывается эстетическими переживаниями. Социальные мотивы тоже достаточно резко вычерчиваются в его сознании, — и это вполне понятно на тогдашнем историческом фоне. В этом отношении очень характерен «Рим» Гоголя. «Страшное царство слов вместо дел»… И это всеобщее опустошение — от безверия… «Иконы вынесли из храма, — и храм уже не храм: летучие мыши и злые духи обитают в нем»… От обратного подсказывается идеал религиозного возвращения…

Ближайшие друзья Гоголя, — Виельгорские, Смирнова и др., — были связаны с католическими кругами в Париже. Смирнова увлекалась проповедями Лакордера, Равиньяна1, бывала в кружке Свечиной2 (в конце 30-х годов). Это был новый источник соприкосновения с социальным католичеством…

Весьма вероятно, что Гоголь читал в Риме книгу Сильвио Пеллико3, «Об обязанностях человека» (Dei doveri degli Uommi), — она была отмечена сочувственно и в русских журналах (вышла в 1836 г.)… Для Гоголя этого было уже достаточно. Своей гениальной впечатлительностью он схватывал намеки на лету, и творил из них сладостную легенду, ибо был поэт…

Следует припомнить, что в последней уничтоженной редакции «Мертвых душ» был выведен священник, и в этом образе личные черты отца Матвея были странно сплетены «с католическими оттенками». Это говорит о силе «католических» впечатлений Гоголя… В римские годы основной книгой в душевном обиходе Гоголя была знаменитая книга о Подражании (срв. ее влияние на Иванова). Эту книгу он прислал из заграницы своим московским друзьям для ежедневного чтения и медитаций. «По прочтении, предайтесь размышлениям о прочитанном. Переворотите на все стороны прочитанное, с тем, чтобы наконец добраться и увидеть, как именно оно может быть применено к вам»…

Так, очевидно, поступал и сам Гоголь. «Изберите для этого душевного занятия час свободный и неутружденный, который бы служил началом вашего дня. Всего лучше немедленно после чаю или кофию, чтобы и самый аппетит не отвлекал вас»… Он читает и советует Смирновой прочесть кое-что из «Oeuvres philosophiques» Боссюэта4… У Смирновой же он просит: «поищите Томаса Аквинтуса „Somma teologica“, если она только переведена по-французски»…

Одновременно Гоголь читает и святых отцов, в русских переводах, в «Христианском Чтении» и в московских «Прибавлениях» (книги ему пересылали из России, но кое-что давал ему и парижский протоиерей, о. Д. Вершинский, из магистров Петербургской академии). Но вот что любопытно, — работая над своими «Размышлениями о Божественной литургии» в 1842 и 1843 г. г. в Париже, Гоголь вместе со славянским текстом имел под рукой еще и латинский, — очевидно, взамен греческого, из Гоара. В основу толкования была положена известная книга Дмитревского. Гоголь просил прислать ему и Ареопагитики… Все эти подробности очень показательны. Стиль у Гоголя складывается западный… И когда он читал святых отцов, его душевные навыки уже установились и отеческие могивы вплетались в уже готовую ткань…

Читал Гоголь тогда и Златоуста, и Ефрема Сирина, и преп. Максима «о любви», и все «Добротолюбие» (Паисиево), и Тихона Задонского (срв. его выписки из святых отцов). Неясно, зачем просил он прислать ему Стефана Яворского (проповеди), Лазаря Барановича («Трубы Словес» и «Меч духовный»), «Розыск» Димитрия Ростовского, — и не видно, получил ли он эти книги. Из современных русских авторов он читал слова Иннокентия, еще проповеди Иакова Вечеркова, анонимные статьи в «Христианском чтении»…

С ранних лет у Гоголя была твердая уверенность в своем избранничестве, в своем призвании и предназначении — чем-то означить свое существование, нечто великое или особенное совершить. Такое самочувствие характерно для всего поколения и даже для всей этой сентиментально-романтической эпохи. И то был очень сложный сплав…

У Гоголя это самочувствие призванного достигает временами степени навязчивой идеи, прелестной гордыни, «Кто-то незримый пишет предо мною могущественным жезлом»… Он убежден, что призван свидетельствовать и учить. «Властью высшею облечено отныне мое слово», — «и горе кому бы то ни было, не слушающему моего слова»… Он был убежден в особой значительности и своего личного опыта и примера, и оправдывался против упреков, «зачем он выставил свою внутреннюю клеть», напоминая, «что все-таки я еще не монах, а писатель». И он продолжает. «Я не считал ни для кого соблазнительным открыть публично, что я стараюсь быть лучшим, чем я есмь. Я не нахожу соблазнительным томиться и сгорать явно, в виду всех, желанием совершенства»…

У Гоголя была очень опасная теория молитвы. «Как узнать хотение Божие? Для этого нужно взглянуть разумными очами на себя и исследовать себя: какие способности, данные нам от рождения, выше и благороднее других. Теми способностями мы должны работать премущественно, и в сей работе заключено хотение Бога; иначе они не были бы нам даны. Итак, прося о пробуждении их, мы будем просить о том, что согласно с Его волей; стало быть, молитва наша прямо будет услышана. Но нужно, чтобы эта молитва была от всех сил души нашей. Если такое постоянное напряжение хотя на две минуты в день соблюсти в продолжении одной или двух недель, то увидишь действия ее непременно. К концу этого времени в молитве окажутся прибавления… И за вопросами в ту же минуту последуют ответы, которые будут прямо от Бога. Красота этих ответов будет такова, что весь состав уже сам собою превратиться в восторг»…

Очевидно, что Гоголь практиковал такую молитву. И неудивительно тогда, если он придавал своим творениям почти непогрешительное значение, видел в них высшее откровение…

Учительная настойчивость Гоголя, его прямая навязчивость очень раздражала его ближайших друзей. И есть странная чрезмерность в оборотах и словах, которые выбирает Гоголь, когда говорит о себе и о своем деле. «Соотечественники, я вас любил, — любил тою любовью, которую не высказывают, которую мне дал Бог»…

Религиозный путь Гоголя был труден, в своих изгибах и надломах он не объяснен и вряд ли объясним… Часто прорываются эти судорожные подергивания религиозного испуга, — страшные видения вдруг встают перед его взорами, и он внутренне обмирает. «Диавол выступил уже без маски в мир», вот его страшное прозрение! «Стонет весь умирающий состав, мой чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся»…

В опыте Гоголя есть несомненные элементы аскетического надрыва, болезненная перенапряженность покаянной рефлексии… Но именно в том своеобразие Гоголя, что с этим острым аскетизмом он соединяет очень настойчивую волю к общественному действию… В этом весь смысл роковой книги Гоголя, «Выбранные места из переписки с друзьями»… Как сам Гоголь настаивает в «Авторской исповеди», в «Переписке» он хотел «заговорить вперед кое-о чем из того, что должно было мне доказать в лице выведенных героев повествовательного сочинения» (т. е. во II-м томе «Мертвых Душ»). Очень характерно здесь это выражение — «доказать». Свои художественные образы Гоголь сознательно обращает в доказательства…

В «Мертвых Душах», во второй части, Гоголь хотел показать «возрожденную» или пробудившуюся Россию. В понимании Гоголя это ведь не бытовая повесть, а именно «поэма», и «душеполезная поэма». И «Переписка» есть идеологическое предисловие к этой «поэме»…

Только по крайнему недоразумению в этой книге можно было найти проповедь личного совершенствования и спасения. В действительности же то была программа социального христианства…

Это впервые напомнил, кажется, только Гершензон. «На русском языке, быть может, нет другого произведения, так беззаветно, так целостно, до малейших оттенков мысли и слова, проникнутого духом общественности…» И Гершензон верно отметил неожиданное сочетание у Гоголя нравственного пафоса с самым крайним и мелочным утилитаризмом. «Бесцельная радость бытия для Гоголя не существует… Его мышление насквозь практично и утилитарно, и именно в общественном смысле»…

Основная категория у Гоголя есть служба, — даже не служение… «Нет, для вас так же как для меня, заперты двери желанной обители. Монастырь ваш — Россия. Облеките же себя умственно рясой чернеца и, всего себя умертививши для себя, но не для нее, ступайте подвизаться в ней. Она теперь зовет сынов своих еще крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздается крик ее душевной болезни»… Всего менее Гоголь был доволен современностью, всего менее довольствовался он существующим порядком и положением. Он весь был в пафосе обновления, и была в нем какая-то апокалиптическая нетерпеливость, жажда прямого действия. «И непонятною тоскою уже загорелась земля»…

Именно потому, что он так обеспокоен современным положением России, он и настаивает: «кто даже и не в службе, тот должен теперь вступить в службу и ухватиться за свою должность, как утопающий хватается за доску, без чего не спастись никому»… Вся книга Гоголя написана, от начала и до конца, об общественном благе… И это была утопия священного царства…

«На корабле своей должности, службы, должен теперь всяк из нас выноситься из омута, глядя на Кормщика Небесного… Служить же теперь должен из нас всяк не так, как служил бы он в прежней России, но в другом небесном государстве, главой которого уже Сам Христос»…

Здесь характерен уже и этот оборот: «прежняя Россия»… Гоголь себя видит уже в «ином мире», в новом теократическом плане… И не следует ли сопоставить это самочувствие Гоголя с духом «Священного Союза», с идеологией Александровских времен и «сугубого министерства»… Образ генерал-губернатора во второй части «Мертвых Душ» весь выдержан именно в этом стиле. «С завтрашнего же дня будет доставлено от меня во все отделения присутствия по экземпляру Библии, по экземпляру русских летописей и три-четыре классика, первых всемирных поэтов, верных летописцев своей жизни»…

И с этим Александровским духом связано и то, что в религиозно-социальной утопии Гоголя государство ведь заслоняет Церковь и творческая инициатива предоставляется мирянам, в порядке их «службы», а не иерархии и не духовенству. «Власть государя — явление бессмысленное, если он не почувствует, что должен быть образом Божиим на земле»… И вся Библия оказывается книгой для царей, — нужно только подражать самому Богу, как Он царствовал в избранном народе… Призвание царя -«быть образом Того на земле, Который Сам есть любовь»…

В мире вокруг все так становится страшно, так много всюду страданий, «что разорвется от жалости и бесчувственное сердце, и сила еще доселе небывалого сострадания вызовет силу другой, еще доселе небывалой любви»…

Гоголь пророчит какое-то небывалое воспламенение сердец… «Загорится человек любовию ко всему человечеству, — такою, какою никогда еще не загорался… Из нас, людей частных, возыметь такую любовь во всей силе никто не возможет; она останется в идеях и в мыслях, а не в деле; могут проникнуться ею вполне одни только те, которым уже постановлено в непременный закон полюбить всех, как одного человека. Все полюбивши в своем государстве, до единого человека всякого сословия и звания, и обративши все, что ни есть в нем, как бы в собственное тело свое, возболев духом о всех, скорбя, рыдая, молясь и день и ночь о страждущем народе своем, государь приобретет тот всемогущий голос любви, который один только может быть доступен разболевшемуся человечеству»… Этот утопический образ теократического царя повторяется с очень сходными чертами у Ал. Иванова (начиная уже с 1826-го года)…

Еще любопытнее позднейшее отражение того же идеала у Влад. Соловьева в его рассуждениях о теократических обязательствах русского царя: прощать и целить любовью… Здесь есть некий единый поток мысли и настроений, и его истоки можно проследить как раз до времен Священного Союза…

Гоголь говорит о великих религиозно-исторических преимуществах Восточной Церкви; «все примирит и распутает наша Церковь»… Это — Церковь будущего: «в ней дорога и путь, как устремить все в человеке в один согласный гимн верховному Существу»… Для новых исторических задач Западная Церковь уже не подготовлена. Прежний мир она еще могла кое-как «мирить со Христом» во имя одностороннего и неполного развития человечества. Теперь задачи безмерно сложнее…

И, однако, это историческое призвание нашей Церкви Гоголь определяет снова с государственой точки зрения. «Может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, заставив у нас всякое сословие, звание и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в государстве, дать силу России, изумить весь мир согласной стройностью того же самого организма, которым она доселе пугала»… До сих пор эта Церковь как-то таилась, «как целомудренная дева», но она создана для жизни…

И как характерны наставления Гоголя «губернаторам» и «русскому помещику» взять на себя руководство священниками. «Объявляйте им почаще те страшные истины, от которых поневоле содрогнется их душа»… «Бери с собою священника повсюду, где ни бываешь на работах, чтобы сначала он был при тебе в качестве помощника… Возьми Златоуста и читай его вместе с твоим священником, и притом с карандашом в руках»… Все это снова вполне в духе «сугубого министерства»…

Не удивительно, что книга Гоголя понравилась только людям этого Александровского духа и стиля, — Смирновой, («у меня просветлело на душе за вас»), Стурдзе («беседы наши в Риме отразились потом как в зеркале» в этой книге, говорил Стурдза)… И она категорически не понравилась ни о. Матвею, ни Игнатию Брянчанинову, ни Григорию Постникову, ни Иннокентию. Под «гордостью», в которой они упрекали Гоголя, разумели они именно этот дух утопического активизма… Аксаковы не без основания увидели в этой книге западное влияние и западное зло…

Верно было отмечено и то, что в книге больше морали и морализма, чем действительной веры и церковности… В том же стиле написана и «Развязка Ревизора» (с ее моралистическими аллегориями: «наш душевный город», «казни собственной души нашей» и т. д.)…

Гоголь остается все время в кругу довольно неопределенного пиетизма. Не составляет исключения и его книга о литургии. Догматическое содержание и символика в ней заимствованы (у Дмитревского, отчасти из «Новой Скрижали»), и самому Гоголю принадлежит здесь только этот стиль трогательной и искренной чувствительности. «Божественная литургия есть вечное повторение великого подвига любви, для нас совершившегося… Послышалось кроткое лобзание брата»…

Характерно, что в эпоху «Переписки» Гоголь всюду и всегда подчеркивает именно психологическое значение образа Христа, «Который один из всех, доселе бывших на земле, показал в себе полное познание души человеческой»…

Но есть в «Переписке» и другая струя, струя подлинного «социального христианства», — всего сильнее она пробивается в известном отрывке: «Светлое Воскресение»… «Христианин! Выгнали на улицу Христа, в лазареты и больницы, наместо того, чтобы призвать Его к себе в домы, под родную крышу свою, — и думают, что они христиане!» (в первом издании было опущено цензурой). И как характерно это ударение на оскудении братства в девятнадцатом веке. «Позабыл бедный человек девятнадцатого века, что в этот день нет ни подлых, ни презренных людей, но все люди — братья той же семьи, и всякому человеку имя брат, а не какое-либо другое»…

Не столько славянофилов это напоминает (хотя и замечает Гоголь, «что есть начало братства Христова в самой нашей славянской природе» и т. под.)… Скорее это напоминает западные образцы, и не слышатся ли здесь скорее отзвуки Ламенне5 и его «Слов верующего?»…

Очень характерна у Гоголя вся эта характеристика потребностей и нужд «девятнадцатого века». «Когда обнять все человечество, как братьев, сделалось любимою мечтою молодого человека; когда многие только и грезят о том, как преобразовать все человечество…, когда почти половина уже признала торжественно, что одно только христианство в силах это произвесть!… когда стали даже поговаривать о том, чтобы все было общее — и дома, и земли»… В таком широком кругу заговаривает Гоголь о «братстве», и огорчается, что не хватает именно живого братского чувства…

Между тем, только через любовь к ближнему и можно полюбить Бога. «Трудно полюбить Того, Кого никто не видел. Один Христос принес и возвестил нам тайну, что в любви к братьям получаем любовь к Богу… Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям»… Здесь вся сила в этом «прежде», именно это словечко стоит здесь под патетическим ударением…

В книге Гоголя перекрещиваются и переплетаются очень разнородные нити, и полного единства в ней нет. Однако, неизменной остается всегда эта социальная обращенность и устремленность воли… В самом замысле книги есть роковая неувязка. Гоголь старается все свести к «душевному делу». «Дело мое — душа и прочное дело жизни»… Но в том и была завязка его творческой драмы, что он всего меньше был психологом, именно психологическое обоснование не могло ему удаться. Вместо психологического анализа получается резонерство и сухой морализм. Ап. Григорьев верно подчеркивал, что Гоголь весь есть человек сделанный…

Гоголь объяснял в «Авторской исповеди», что его книга («Выбранные места») есть «исповедь человека, который провел несколько лет внутри себя». Но именно этот внутренний опыт Гоголя и был смутен, в нем и была его главная слабость… С этим и связан «религиозный кризис» его последних лет. Исход для Гоголя мог быть только в отречении от социальной утопии и в подлинном аскетическом вхождении внутрь себя, — «поворотиться во внутреннюю жизнь» и советовал ему о. Матвей… Внутренно Гоголь меняется в последние годы, и это тяжело дается ему. Творчески он так и не смог перемениться. В последней редакции «Мертвых Душ» он остается в пределах того же мертвенного пиетизма, что и раньше. Это и было его последним крушением…

В истории русского религиозного развития Гоголь прямого влияния не имел. Он оставался как-то в стороне, он сам себя отстранил от тем и интересов своего поколения, от тогдашних философских споров. И религиозного учителя в нем узнали только полвека спустя. Только в эпоху русского неоромантизма религиозно-романтические мотивы Гоголя вновь оживают…

От славянофилов Гоголя в свое время отделяла и отдаляла его встревоженность, его предчувствия социальной грозы и замешательства. Он слишком долго прожил на Западе и в самые «социальные» годы, в годы утопий и предчувствий, в канун взрыва. И как характерно при этом сочетание апокалиптического трепета с «расчетами» его утопических проектов. Именно это и было характерно для «пиетизма» (срв. и у Жуковского)…

В творчестве Гоголя проблема христианской культуры была показана с ее утопической стороны, в ее опасностях и неувязках, как некое искушение… Это было отчасти и внутренним противодействием тому патриархальному благодушию, которое бывало слишком сильно у отдельных славянофилов…

Из книги «Пути русского богословия»

Ксавье де РАВИНЬЯН, известный французский проповедник XIX века.
СВЕЧИНА (Софья Петровна, 1782—1859) — писательница, дочь статс-секретаря императрицы Екатерины II, П. А. Соймонова; 17 лет вышла замуж, по настоянию отца, за генерала Свечина, который был старше ее на 24 года. Не найдя счастья в супружестве, Свечина обратилась к мистицизму. На образе мыслей Свечиной, подготовленной к католическим симпатиям уже воспитанием на французский лад и чтением, имело большое влияние знакомство с известным писателем графом Жозефом де Мэстром, сардинским посланником в Петербурге. Переселившись в 1817 г. в Париж, она перешла в католицизм и окружила себя ультрамонтанами и иезуитами. Салон Свечиной в Париже выделялся своим клерикальным направлением. Среди посетителей его выдавались Фаллу и Монталамбер.
ПЕЛЛИКО (Pellico) Сильвио (1789—1854) , итальянский писатель, карбонарий. 15 лет был заключен в крепости.
БОССЮЭТ, (Bossuet) Жак-Бенинь — известный французский богослов, проповедник и духовный писатель; родился в Дижоне в 1627 г. и умер в 1704 г. В 1669 г. он был назначен епископом Кондома, а в 1681 г. — епископом Мо. Оставил много сочинений; особенно славились ораторским искусством его проповеди и надгробные речи. Он был ревностным защитником галликанских вольностей, умеренной веротерпимости, выступал как защитник абсолютизма. Его же практическая точка зрения была отвергнута просветителями XVIII в.
ЛАМЕННЕ (Lamennais) Фелисите Робер-де (19.6.1782, Сен-Мало, — 27.2.1854, Париж), французский публицист и философ, аббат, один из родоначальников христианского социализма. Быстро преодолев увлечение идеями Ж. Ж. Руссо, Л. уже в молодости стал убеждённым монархистом и правоверным католиком. В ранних трудах (1810-20-е гг.) выступил с критикой идей Великой французской революции и материалистической философии 18 в. Политическим идеалом Л. была в это время христианская монархия. Однако уже с конца 20-х гг. Л. переходит на позиции либерализма; во время Революции 1830 Л. в сотрудничестве с аббатом Лакордером и графом Монталамбером основал журнал «Авенир» («L’avenir») с программой отделения церкви от государства, всеобщего избирательного права и ряда др. либеральных реформ. В 1834 Л. напечатал «Слова верующего» (русский перевод 1906) — произведение, бичевавшее капитализм с позиций феодального социализма. Эти выступления Л. были осуждены в папских энцикликах. Утопические идеи Л. о возможности предотвращения социальных революций и улучшения общественного строя путём христианской любви и нравственного самоусовершенствования оказали большое влияние на развитие христианского социализма, и в частности социального учения католического модернизма; в 1950-60-х гг. идеи Л. стали весьма популярными среди левых католиков. К концу жизни Л. выступил с собственной философской системой («Эскиз философии», т. 1—4, 1840—46). В ней, отходя по ряду вопросов от ортодоксально-католического учения, Л. пытался совместить религию и философию, опираясь на идеи неоплатонизма и Г. Лейбница.

Гоголь — самый церковный писатель в русской литературе

Иеромонах Симеон (Томачинский) — директор издательства Сретенского монастыря, кандидат филологических наук, автор диссертации о Николае Васильевиче Гоголе. В преддверии 200-летнего юбилея писателя корреспондент «Интерфакс-Религия» Ольга Курова побеседовала с отцом Симеоном о христианском наследии творчества Гоголя.

— Ваше преподобие, чем Гоголь близок именно Вам, почему он стал темой Вашей диссертации?

— Гоголь близок мне очень многим. Во-первых, мама в самом раннем детстве мне его читала, и я впоследствии часто обращался к гоголевским произведениям. Во-вторых, во мне тоже перемешаны русская кровь с украинской. И как Гоголь не мог сказать, какая у него больше душа — «хохлацкая или русская», как он выражался, так и я не могу сказать, какой больше. И, конечно, своим аскетическим настроением он повлиял на мое решение уйти в монастырь. Известно, что Гоголь жил, как инок, хотел принять монашество, часто приезжал в Оптину пустынь, но старец Макарий сказал, что его труды нужнее на литературном поприще. И вообще, Гоголь — самый церковный писатель из классиков русской литературы, наиболее близкий к Церкви не только по идеям и мировоззрению, но и по своей жизни. Гоголь не только принимал активное участие в службах, исповедывался, причащался, но и глубоко изучал церковное богослужение. Об этом свидетельствуют его произведения, огромные тетради его выписок из святоотеческих произведений, из Миней, из Кормчей книги и, наконец, его работа «Размышления о Божественной Литургии», ради которой он специально изучал греческий язык.

— А они издавались в наше время?

— «Размышления о Божественной Литургии» издавались. В советское время, правда, об этой книге умалчивалось, в академическом так называемом «Полном собрании сочинений» не было этой работы, хотя многие исследователи отмечали, что она отмечена особым лиризмом, отсвет самой личности Гоголя лежит на этой книге. Но в наше время она издавалась, я с удовольствием ее перечитываю, она помогает понимать, что происходит во время литургии, каков смысл священнодействий, песнопений, тех молитв, которые священник читает в алтаре, — все очень подробно.

— То есть она может быть катехизаторской книгой для современного человека?

— Несомненно. Для тех, кто хочет понять смысл Божественной литургии, а не просто созерцать то, что происходит в храме, это прекрасный помощник. Ее рекомендовали читать и оптинские старцы.

— А что бы Вы сказали об эволюции взглядов Гоголя? Чем отличается ранний Гоголь от позднего?

— Существовала «концепция двух Гоголей», которую выдвинул Белинский. По ней «ранний» Гоголь — это замечательный художник, который подавал большие надежды, а потом изменил своему призванию, тронулся умом, церковники сгубили его. Эта концепция в советское время была общепринятой. Но по многочисленным исследованиям, появившимся в последние два десятилетия, в первую очередь таких ученых, как Владимир Алексеевич Воропаев и другие, это неверная теория. Сами письма Гоголя, его отношение к своим произведениям показывают, что в его мировоззрении какой-то резкой ломки не было. Он всегда был православным, церковным человеком, но, конечно, молодости свойственны увлечения, он был в творческом поиске, у него была творческая эволюция. От веселых малороссийских историй, «Вечеров на хуторе близ Диканьки», Гоголь перешел к более серьезным произведениям. Это совершенно нормально, естественно для гения, великого художника. В середине сороковых годов у него действительно был духовный кризис, который заставил его пересмотреть свое отношение к творчеству, но тот же «Тарас Бульба», первая редакция, был написан, когда Гоголю было двадцать с небольшим лет. Впоследствии он создал вторую редакцию, но все христианские идеи уже присутствовали в первой. А, скажем, «Ревизор», который многие воспринимали просто как сатирическое произведение, обличающее нравы? Гоголь многократно пытался объяснить, что он вкладывал более глубокий смысл в это произведение, что каждый должен на свою душу посмотреть, что все эти чиновники олицетворяют собой страсти, господствующие в человеке, а настоящий ревизор — это истинная совесть, в отличие от «ветреной совести», которую олицетворяет Хлестаков.

Тот духовный смысл, те идеи, которые в ранних произведениях не столь явственно выражены, впоследствии стали более яркими в других жанрах, в которых Гоголь стал работать. Говорить о каком-то противоречии между «ранним» и «поздним» Гоголем неправомерно, да и сам Гоголь об этом не говорит. Да, он признает, что некоторые ранние его произведения не заслуживают столь большого внимания, что «Выбранные места из переписки с друзьями» для него гораздо важнее, но он нигде не отрекается от своего прошлого.

— А как сочетается православие Гоголя со всей той бесовщиной, которую он сочинял, в том числе и в молодости?

— Это вопрос сложный. Как я уже сказал, в зрелом возрасте Гоголь другими глазами смотрел на свое раннее творчество. Он пишет, что становится жутко от тех плодов, которые мы, сами не думая, вырастили, от тех страшилищ, что подымаются из наших творений, о чем мы и не предполагали. Гоголь переживал за многое из того, что было им написано, хотя в ранних его произведениях не было какого-то богоборчества или язычества. Возможно, восприятие Гоголем христианских идей в юности было более поверхностным, как это часто бывает. Поэтому действия дьявольских сил были для него скорее предметом смеха, и он считал, что можно шутить с такими вещами, с которыми на самом деле шутить не стоит. Именно за это он каялся впоследствии.

— А что бы Вы сказали о Гоголе как об имперском писателе? Он считал, что у всей Святой Руси должен быть один язык, язык Пушкина. Насколько реально празднование его юбилея в бывших советских республиках, что будет с наследием Гоголем на Украине?

— Я уверен, что Гоголя на Украине читают и любят. В конце марта мы едем на гоголевскую конференцию в Киев. И таких конференций будет не одна, их будет много. Другое дело, что на Украине в наше время Гоголя преподают в курсе зарубежной литературы — просто потому, что он писал на русском языке. Для современных украинских властей такой Гоголь, как он есть, неудобен. Николай Васильевич считал, что русские с украинцами должны быть вместе, что эти две нации дополняют друг друга, и в их взаимном единении заключается великая сила. Вот что он говорил в частном письме 1844 года: «Никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому пред малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и как нарочно каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, — явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характера, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве».

Про украинский язык Гоголь говорил, что для малороссийских песен он замечательно подходит, указывал на его певучесть и лиричность. Но при этом он говорил, в частности, своему земляку, известному слависту Бодянскому, что «нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен». Русский язык вбирает в себя многочисленные наречия, он может самые разные противоположности в себя впитывать и обогащаться, утверждал Гоголь. Для него не было вопроса, какой язык должен быть у славян, — конечно, язык Пушкина.

К сожалению, сейчас на родине Гоголя его издают на украинском языке, где все беспощадно переделывается. Где писатель говорит «русская земля», они пишут «украинская земля», где классик говорит о силе русского народа, они пишут «украинского народа» и так далее. Жестокой цензуре подвергают его произведения, насильно делая Гоголя каким-то оголтелым националистом. Это не вызывает уважения, это надругательство над памятью писателя.

Надеюсь, что нынешний юбилей откроет людям глаза на то, что великий сын украинского народа Гоголь, который бесконечно любил свою Родину, желал ей только добра и процветания, при этом говорил, что Украина должна идти рука об руку с Россией, что это взаимодополняющие нации, одна без другой жить не может: «Русский и малоросс — это души близнецов, пополняющие одна другую, родные и одинаково сильные».

— Будет ли восстановлен крест на могиле Гоголя? Писали, что за его восстановление выступала инициативная группа…

— Да, решение об этом уже принято. В России действует оргкомитет по проведению торжеств, в нем было решено, что на могиле Гоголя в Новодевичьем монастыре установят крест. Известно, что Гоголь вначале был похоронен в Даниловом монастыре, — там установят памятную доску.

И, конечно, масса других событий приурочена к юбилею. Вот-вот должен выйти на экраны фильм Бортко «Тарас Бульба», который снимался на Украине, где в главной роли украинец Богдан Ступка. Вроде бы Украина готова у себя в прокате его демонстрировать. А именно в «Тарасе Бульбе» — квинтэссенция украинской истории. Сила украинского духа — в защите своей веры, в защите православной цивилизации и своей идентичности. И выбор казаков, которые сражаются против ляхов, против латинства, он однозначно в пользу православной веры.

Гоголь серьезно изучал историю Украины, у него был огромный проект «История Малороссии». Он его не закончил, но осталась масса интересных материалов по этой теме. Гоголь не на пустом месте все это писал, не из головы выдумывал. Он изучал историю украинского народа, который в битвах выковывал свою национальную идею, состоящую, повторюсь, в защите своей веры и православной цивилизации. А Россия, по Гоголю, после падения Константинополя, после арабо-мусульманских завоеваний — это последний и главный оплот православия, и только в союзе с ней Украина может защитить православную веру.

— Не собирается ли Сретенский монастырь что-то издать к юбилею писателя?

— Мы только что издали томик избранных произведений Гоголя тиражом 5000 экземпляров. Туда вошли повести «Тарас Бульба», «Портрет», «Размышления о Божественной Литургии», религиозно-нравственные трактаты, молитвы, предсмертные записки. В ближайшее время в серии «Письма о духовной жизни» у нас выйдут избранные гоголевские письма. Гоголя сейчас нужно больше издавать, больше пропагандировать, в миссионерском плане его творчество обладает огромным потенциалом.

Гоголь и Православие

(Cтатья, опубликованная в журнале «Чётки» http://www.chetky.ru/)
В истории каждой культуры есть свои знаковые фигуры – выразители самой сути той «общности», к которой они принадлежат. Гоголь принадлежит к «общности», которую правильней назвать и не Украиной, и не Россией, а – Святой Русью. Термин этот от неправильного употребления, к сожалению, затаскан и стал уже штампом. Когда духовное пытаются низводить до земного, ясно, что ничего хорошего из этого не получится. В сущности, Святая Русь – это как «идеальная жидкость» или «идеальный газ»: вроде, есть, а в природе никто не видел… а всё равно без неё никуда!
Гоголь – видел, причём без всяких усилий. Когда его запорожские казаки умирают со словами: «Пусть же красуется вечно любимая Христом Русская земля», – в этом нет ни капли натяжки, исторической неубедительности – ничего того, что я назвал бы «языческим патриотизмом» (проще говоря – шовинизмом).
«Патриотизм» без Бога – не патриотизм, а язычество… как правило, озлобленное из-за потаённого чувства собственной ущербности. Страна без Бога – не страна, а географическое пространство. Пустое.
Именно естественное – то есть когда без малейшей натяжки! – употребление словосочетания «Любимая Христом Русская земля» (причём, только если все четыре слова – ключевые) и может служить определением, что такое Святая Русь. Это, если угодно – символ веры Гоголя.
Думаю, в жизни и творчестве Гоголя был период, когда он это «знал, не зная» (все дышим воздухом, не задумываемся – а получается, вроде, замечательно!), и период осмысления того, что знал давно. С художественной точки зрения, последнее – не только не обязательно, но даже… заведомо проигрышно. Стоит ли под любовь подводить теорию? Стоит ли теоретически – о дыхании?
«Выбранные места из переписки с друзьями» – книга, заранее обречённая на то, чтоб ей интересовались – единицы. Но мир – из единиц состоит! Одной из этих единиц был сам Гоголь. Похоже, книга была нужна, в первую очередь, ему самому, а уже потом… всем, кто захочет понять.
Белинский – не захотел, только сильно разругался… ну, и Бог с ним. Мы, в отличие от «неистового Виссариона», о счастливых революциях и прекрасных гильотинах уже не мечтаем (Иосиф Виссарионович, наверное, сделал прививку), поэтому хотя бы выбранные места из «Выбранных мест» можем рассмотреть непредвзято.
Надо представлять себе, что это была за эпоха! Против чего, предвидя беду над всем миром, наивно, но решительно выступил почти никем тогда не понятый Гоголь! Почти год в год с его «Выбранными местами…» писался «Манифест коммунистической партии». «Призрак», и правда, бродил по Европе – пострашнее гоголевских виев. Зомбированная революционно-демократическая интеллигенция во всех странах бредила революцией, готовясь принести в жертву Молоху «прогресса» миллионы жизней… Церковь и вера были изначально главной мишенью псевдо-гуманистов. Идее разрушения всего и вся, но в первую очередь Христианства (а вовсе не крепостного права, которое было лишь поводом!) Гоголь пытался противопоставить простейший принцип: «Каждому на своём месте делать добро».
«Всякому теперь кажется, что он мог бы наделать много добра на месте и в должности другого, и только не может сделать его в своей должности. Это причина всех зол» (см. «Выбранные места», письмо II).
Рецепт христианского смирения не работает, если предлагать его людям заведомо несмиренным. Наивность «Выбранных мест», ставшая причиной трагического непонимания Гоголя современниками и потомками – вовсе не в самом рецепте, а в том, кому и когда он его предлагал. Гоголь был тогда уже человеком «не от мира сего» (сравн.: «Царство Мое не от мира сего» – Ин. 18, 36), и «мир» это могло только раздражать, а не вразумлять. «Если бы вы были от мира, то мир любил бы своё; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир» (Ин. 15, 19).
О «Выбранных местах…» мы ещё поговорим попозже.
Всё же Гоголь, в первую очередь – не теоретик, а художник. Великий художник – а значит, верующий художник: это почти синонимы. Как любил говорить мудрейший человек из моих знакомых, поэт, философ Виль Мустафин (недавно скончавшийся, Царство ему Небесное!): «Подлинная, глубокая литература рождается только в лоне веры». Творчество Гоголя – ярчайшая иллюстрация этого постулата, этой максимы.
Был ли Гоголь верующим всегда – или только к концу жизни? Почти исчерпывающий ответ: он родился на Украине. Кто хоть немного представляет себе историю и культуру этого края, поймёт всё с одной фразы.
Гоголь – плоть от плоти той «Украйны», которая родилась, осознала себя и с кровью выделилась из Речи Посполитой по единственной причине, имя которой – Православие. Если бы этим людям дали спокойно пребывать в Православии – без католического и униатского произвола, без издевательства над их верой, – Речь Посполитая, несомненно, осталась бы цела, а запорожское казачество так же служило бы польскому «кралю», как донское, кубанское или уральское – русскому царю.
Гоголь чувствовал эту трепетную, живую связь своей «малой» родины с Православием особенно остро – и в течение всей жизни. «Тарас Бульба» – это, в отличие от «Выбранных мест» уже (ещё) не теория, а живая картина его мировоззрения, впитанного с молоком матери. От самого Николая Васильевича, в отличие от поколений XVII века, уже не требовалось умирать за веру – а вот жить верой… ею жил весь его народ! Веровать потому, что ты живёшь – самая простая и одновременно самая сложная вещь. Как мы сказали бы сейчас: «феномен народного сознания».
Я не пытаюсь что-либо идеализировать. Разумеется, народная вера никогда не обходится без примеси язычества (собственно, это даже почти тавтология: «язык» и есть «народ»). Эта православно-языческая смесь ярчайшим образом, как ни у кого другого в литературе, проявляется во всём раннем творчестве Гоголя.
Он с детства панически боялся нечистой силы… но кто же её не боялся! Есть Бог – есть и лукавый. Интеллигентско-гуманистические умозрительные рассуждения «есть ли в мире персонифицированное зло?» – актуальны для кого угодно, только не для Гоголя. Он с детства знал на практике, что – есть… как знал это любой хуторянин… как знает это любой деревенский житель в наше время.
Болезненный интерес к тому, чего боишься – тоже особенность народного сознания. Правда, у Гоголя, к большому несчастью для его личной судьбы, этот интерес приобрёл гипертрофированный характер… несомненно, под влиянием болезни – особого креста, который он нёс всю жизнь.
И всё же не «Вий», не «Пропавшая грамота», не «Заколдованное место», не «Ночь перед Рождеством» сыграли роковую и трагическую роль в судьбе Гоголя. Самое нехристианское и, пожалуй, единственное действительно страшное его произведение – «Страшная месть». Сказ о великом грешнике, колдуне… а в сущности, вовсе не о нём, а о боге-чудовище, предопределившем и появление этого грешника в конце жуткой цепочки воздаяний, и – его конечную участь, которой тот не мог отвратить даже отчаянной попыткой покаяния…
Но и к этому безотраднейшему произведению мировой литературы можно, взглянув под иным углом, отнестись как к бессознательному доказательству от противного, что Бог есть Любовь. Если бы Он не был Любовь… то был бы вот таким – а таким не принимает его наше сердце! Значит, это не Бог, а – сатана, принятый какими-то неумными людьми за бога. «Страшная месть» – это точный художественный портрет протестантского учения о «предопределении», только доведённого до абсурда, то есть до логически последовательного конца.
Настоящий гений, по определению, всегда перерастает себя: в произведениях его присутствует более глубокий смысл, чем он сам сознательно вкладывал…
И всё же такие «шутки» с нечистой силой всегда чреваты… так что под конец жизни Гоголю и вправду было в чём каяться. «Соотечественники! страшно!..» – эти слова недаром вырвались у него в духовном завещании при мысли о близости кончины и суда Божьего. Чувство страшной ответственности Писателя за каждое слово явилось к нему с годами, с обретением мудрости – было глубоко выстрадано, в самом прямом смысле. В сущности, не только его творчество, но и сама жизнь (которая есть сотворчество Бога и человека) – ярчайшее «опровержение заранее» современной литературной ереси постмодернизма. Согласно ей, нравственность в искусстве якобы не играет никакой роли – было бы стильно… Гоголь, более чем кто-либо другой, ещё при жизни пострадал за грехи против Слова. Сожжённые рукописи – плод его покаяния, а завещание всем творческим людям – письмо «О том, что такое слово» (гл. IV «Выбранных мест из переписки с друзьями»): «Слово гнило да не исходит из уст ваших…»
С «народной» веры предстояло ещё счищать и счищать шелуху, чтобы в итоге явилась и кристаллизовалась вера подлинная. Нужно было искушение «мышиной вознёй» чиновничества, рано пришедшей славой, высшим светом, Петербургом… Петербургом в смысле нарицательном: Петербургом – как образом жизни. От острого ощущения фальши, этого искусственного мира, «нового Вавилона», сугубого удела князя мира сего, – рождаются новые гоголевские фантасмагории: здесь носы важнее их носителей, портреты «живее» людей, люди, теряя шинель, теряют смысл жизни, а осознав себя королями, попадают в единственно доступное им королевство – сумасшедший дом…
Возвращение Человека из этого иллюзорного сатанинского мира к своему подлинному я («возвращение в свою Италию») явственно просматривается в повести «Рим» (1841 г.) Это начало духовного обновления Гоголя, воскрешения его души. «Тихо вошёл он и стал в молчании на колени у великолепных мраморных колонн и долго молился, сам не зная за что: молился, что его приняла Италия, что снизошло на него желание молиться, что празднично было у него на душе, – и молитва эта, верно, была лучшая»…
Так вот что это такое – Церковь: подлинная Родина, куда возвращаются заблудшие люди после долгих скитаний! До публикации «Выбранных мест» остаётся ещё несколько лет, но перед нами в «Риме» – уже вполне сложившийся мыслитель: не просто глубоко верующий, но глубоко осознавший, осмысливший свою веру человек… практически в возрасте Христа.
«Пребывание вне Италии, ввиду шума и движения действующих народов и государств, служило ему строгою поверкою всех выводов, сообщило многосторонность и всеобъемлющее свойство его глазу» (эти слова, написанные о герое – молодом итальянском князе, возвращающемся на древнюю Родину из «модной» Франции, – более, чем к кому-либо, можно отнести к самому Гоголю). Вера Народа способна воскрешать к жизни заблудившегося Человека. Счастье, что Народ ещё сохранил Веру: «Самые поступки духовенства, часто соблазнительные, произведшие бы в других местах разврат, почти не действуют на него: он умеет отделить религию от лицемерных исполнителей и не заразиться холодной мыслью неверия». (Забегая в наше время, как хотелось бы от себя помолиться, чтоб простейший «рецепт Гоголя» дошёл до наших искушённых душ. Действительно, что может быть важнее сейчас – средь девятого вала растиражированных в прессе материалов о подлинных и мнимых «грехах» Церкви, – чем сохранить это «умение отделить религию от лицемерных исполнителей» и не впасть в неверие. Увы, эта самоочевидная мудрость не доходит до умов «мудрых»!).
Гоголь в своём «Риме» поднимается местами – может быть, неожиданно для себя, – до уровня пророка: «Не оттого ли сей равнодушный хлад, обнимающий нынешний век, торговый, низкий расчёт, ранняя притуплённость ещё не успевших развиться и возникнуть чувств? Иконы вынесли из храма – и храм уже не храм, летучие мыши и злые духи обитают в нём». Великолепно сказано… вспоминается гоголевский же «Вий» (и там чудища в храме – не сокрытый ли прообраз чего-то грядущего, страшного?). Осквернены уже «летучими мышами и злыми духами» храмы наших душ: икону Христа вынесли из них…
Гоголь предвосхитил свой век. В западноевропейской художественной литературе сказал о том же – почти теми же словами, тоже исключительно часто обращаясь к символике осквернённого храма, – лишь Сент-Экзюпери столетие спустя. Кстати, очень советую всем желающим для интереса сравнить их философские тексты – обнаружите поразительные параллели, которые могут очень подивить и знатоков творчества Гоголя, и знатоков наследия Экзюпери (см. у последнего «Цитадель», «Планета людей» и особенно – философские выводы в конце повести «Военный лётчик»).
Гоголь: «В такую торжественную минуту он примирялся с разрушением своего отечества, и зрелись тогда ему во всём зародыши вечной жизни, вечно лучшего будущего, которое вечно готовит миру его вечный Творец» (сколько раз повторено одно ключевое слово!.. разумеется, не от небрежности величайшего стилиста во всей русской литературе). Опять-таки совпадение: Экзюпери главные философские выводы делает именно на фоне «разрушения своего отечества» – катастрофы Франции 1940 года, – через осмысление духовных и только духовных причин этой катастрофы. И в его «Военном лётчике» красной нитью – прозрение всё тех же «зародышей вечной жизни»… Нет, это, разумеется, не влияние Гоголя на Сент-Экзюпери. Это – влияние на них обоих Христианства именно как религии Воскресения.
Думаю, нет и нужды говорить, что Италия в «римских» откровениях Гоголя – эвфемизм: речь идёт о России, а ещё точнее – о Святой Руси.
Вера «позднего» Гоголя многим кажется со стороны фанатичной, суровой, какой-то почти ветхозаветной – верой без любви… И это думают – о человеке, который написал в завещании:
«Соотечественники!.. не знаю и не умею, как вас назвать в эту минуту. Прочь пустое приличие! Соотечественники, я вас любил; любил тою любовью, которую не высказывают, которую мне дал Бог, за которую благодарю его, как за лучшее благодеяние, потому что любовь эта была мне в радость и утешение…» (Сравните со знаменитыми словами Бульбы перед боем: «Нет, братцы, так любить, как русская душа, – любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе… Нет, так любить никто не может!»).
Любовь эта простирается на весь мир и всему миру желает спасения:
«Итак, выпьем, товарищи, разом выпьем поперёд всего за святую православную веру: чтобы пришло наконец такое время, чтобы по всему свету разошлась и всюду была бы одна святая вера, и все, сколько ни есть бусурманов, все бы сделались христианами!» («Тарас Бульба»).
Герои Гоголя, даже, казалось бы, самые «непохожие» на него… всё же в чём-то сокровенном на него похожи. Это – один из секретов того, почему ни один из них не вызывает настоящей антипатии.
Да, одна из главных особенностей творчества Гоголя – отсутствие персонажей глубоко отвратных, то есть вызывающих резко негативные эмоции у читателей. Формально-то отрицательных персонажей – пруд пруди, перечислять устанешь! И души их, действительно, «мертвы»… А ведь все – настолько колоритны, что в этой самой колоритности… почти симпатичны. Даже Ноздрёв, даже Собакевич… ну, само собой разумеется, симпатичны на расстоянии – а не то, что хочется с такими вот в жизни подружиться! Разительный контраст со всей современной Гоголю и «романтической», и «реалистической» литературой. Уж там-то злодеи – так злодеи («Придушить хочется!» – как кто-то из знакомых выразился по поводу… по-моему, отрицательных персонажей Диккенса… или – «Расстрелять!» – как сказал Алёша Карамазов про генерала, затравившего ребёнка собаками).
Перед нами – чудо, сотворённое глубоко верующим художником: чудо христианского неосуждения. Показать грех, показать, что это – именно грех и ничто другое и при этом… не осудить самого человека. Враг – грех в человеке, но не сам человек!
Именно это – ключ к пониманию «Ревизора», и недописанных «Мёртвых душ», замысел которых, как свидетельствовал Гоголь, никто из современников не понял! Это – ключ к постижению глубокого покаянного чувства самого Николая Васильевича, прямым текстом написавшего в «Выбранных местах», что во всех персонажах он выводил самого себя со своими грехами и страстями… Такое признание до сих пор кажется многим (даже совсем неглупым людям, даже – знатокам гоголевского творчества) самобичеванием уже глубоко больного писателя – человека, пребывающего «не в себе». Но поразительная здравость и глубина суждений автора «Выбранных мест» по всем вопросам (кроме сугубо хозяйственных и сугубо политических… в них он как идеалист, действительно маловато смыслил) начисто опровергает мнение, будто бы «это писала болезнь Гоголя, а не сам Гоголь».
Когда человек (не преступник, не имеющий ярко, внешне выраженных грехов) приходит к искреннему и глубокому покаянию, людям, далёким от Церкви, это почти всегда представляется нелепым и диким. Им это кажется «религиозной манией» (Белинский) или «комплексом вины» (этот забавный, неуклюжий термин больше в ходу в наше время, когда все считают себя подкованными в психологии и очень гордятся этим). Ограниченность критиков Гоголя – в том, что они не понимали самого предмета, за который его критикуют. Покаяние – как единственный путь преображения человека и воссоединения с Богом, – остаётся для них тайной за семью печатями. Между тем, оно – «лакмусовая бумажка» подлинности и глубины религиозного опыта.
Внешним поводом – но только поводом! – к переосмыслению Гоголем всей своей жизни могла быть близость смерти, о которой он пишет в первых же строках предисловия к «Выбранным местам»:
«Я был тяжело болен; смерть уже была близко. Собравши остаток сил своих и воспользовавшись первой минутой полной трезвости моего ума, я написал духовное завещание…»
В наше время некоторые склонны считать, что это была просто ипохондрия… Но если и так, то ипохондрия – тоже болезнь, а жить Николаю Васильевичу и вправду оставалось считанные годы. Так что, в любом случае опыт близости смерти был совершенно реальным. «Память смертная» вызывает покаяние… не надо быть богословом, чтобы понять эту очевидную вещь. Перед лицом Вечности человек переосмысливает в себе всё не-вечное, наносное, преходящее…
«Не унынью должны мы предаваться при всякой внезапной утрате, но оглянуться строго на самих себя, помышляя уже не о черноте других и не о черноте всего мира, но о своей собственной черноте», – пишет Гоголь в «Завещании». – «За всё, что ни встречается в них умышленно-оскорбляющего, прошу простить меня с тем великодушием, с каким только одна русская душа прощать способна».
И всё же – не одним только «самобичеванием» и отвержением всего собственного наследия жил Гоголь в последние годы. Для него это – как раз не эпоха отрицания, а эпоха созидания.
Суть и смысл жизни любого человека на любом поприще он видел в том, чтоб развить в себе «жажду добра», недаром данную Богом. А роль писателя – «напомнить человеку лучшее и святейшее, что есть в нём».
«Чем истины выше, тем нужно быть осторожнее с ними, иначе они вдруг обратятся в общие места, а общим местам уже не верят. Не столько зла произвели сами безбожники, сколько лицемерные или даже просто не приготовленные проповедники Бога. (…) Беда, если о предметах святых и возвышенных будет раздаваться гнилое слово, пусть уж гнилое слово лучше раздаётся о гнилых предметах».
Именно этой боязнью сказать по ошибке «гнилое слово» (или неточное слово от себя) объясняется компилятивность одной из лучших книг во всём творчестве Гоголя – «Размышлений о Божественной Литургии». Он суммирует в ней в кратчайшем и доступнейшем виде литургическое богословие Святых Отцов. В чём же, спрашивается, его заслуга как автора? В отношении к тому, о чём пишет. В этом отношении – он весь! Гоголь как бы сам растворяется душой в Таинстве Жертвы Христовой, в любви к Тому, о Ком пишет. Это уже – высшая ступень творчества!
Другая «вещь», не прочитав и не усвоив которую, на мой взгляд, нельзя даже думать, будто хоть чего-нибудь о Гоголе знаешь – «Несколько слов о Церкви нашей и духовенстве» (письма VIII – IX «Выбранных мест из переписки с друзьями»). Цитата из этой основополагающей работы Гоголя-философа пусть послужит эпилогом и нашей статьи о нём:
«Церковь наша должна святиться в нас, а не в словах наших. Мы должны быть Церковь наша и нами же должны возвестить ее правду. Они говорят, что Церковь наша безжизненна. – Они сказали ложь, потому что Церковь наша есть жизнь; но ложь свою они вывели логически, вывели правильным выводом: мы трупы, а не Церковь наша, и по нас они назвали и Церковь нашу трупом.(…)
Владеем сокровищем, которому цены нет, и не только не заботимся о том, чтобы это почувствовать, но не знаем даже, где положили его. У хозяина спрашивают показать лучшую вещь в его доме, и сам хозяин не знает, где лежит она. Эта Церковь, которая, как целомудренная дева, сохранилась одна только от времен апостольских в непорочной первоначальной чистоте своей, эта Церковь, которая вся с своими глубокими догматами и малейшими обрядами наружными как бы снесена прямо с неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, (…) и, не изменив ничего в государстве, дать силу России изумить весь мир согласной стройностью того же самого организма, которым она доселе пугала, – и эта Церковь нами незнаема! И эту Церковь, созданную для жизни, мы до сих пор не ввели в нашу жизнь!
Нет, храни нас Бог защищать теперь нашу Церковь! Это значит уронить ее. Только и есть для нас возможна одна пропаганда – жизнь наша».

Гоголь и религиозные искания его времени. Христианская позиция писателя. “Размышления о божественной литургии”.

Николай Васильевич Гоголь был своеобразным человеком. Его характер был противоречивым. Он часто бывал, странен, замкнут, молчалив, нелюдим, мрачен, иногда поступал необъяснимо эксцентрично, а иногда, напротив, был прост и весел. Одни люди изображали Гоголя беззаботным весельчаком, озорным и чудаковатым, другие же — мистиком, мучеником христианской веры. Гоголь был глубоко религиозным человеком, но эта религиозность появилась у него не сразу. Гоголь мечтал быть полезным человечеству. И эта мечта появилась у него еще в юношеские годы. Он говорил: «Я думал просто, что выслужусь и все это доставит служба государственная. От этого страсть служить была у меня в юности очень сильна». Он также говорил: » Мысль о службе у меня никогда не пропадала». Можно сказать, что вся его жизнь была службой, службой России, службой человечеству. Но чтобы служить, чтобы смочь это сделать, по его же словам, нужно «узнать получше природу человека вообще и думу человека вообще». «С этих пор этих пор человек и душа человека сделались, больше чем когда-либо, предметом наблюдений. Я остановил на время все современное…» Гоголя перечитал очень много книг, книг законодателей, душеведцев и наблюдателей за природой человека. Его занимало все, где только выражалось познание людей и души человека, от исповеди светского человека до исповеди монаха. «…и на этой дороге, нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в нем ключ к душе человека и что еще никто из душезнателей не всходил на ту высоту познания душевного, на которой стоял он». Так Гоголь пришел к Богу. В своей «Авторской исповеди» он сказал, что он раньше верил в Бога, но «как-то темно и неясно».

Свою христианскую позицию Гоголь показал в своей книге «Выбранные места из переписки с друзьями». Начиная работать над этой книгой в 1846 году, Гоголь был глубоко убежден, что его посетило божественное откровение. Вскоре, через год, он закончил работу над книгой. В ней он лишь отчасти использовал свои действительные письма 1843-1846 годов, а большинство статей написал в виде писем заново. В чем же состоит христианская позиция Гоголя? В том, что каждый человек на свете должен служить, что каждый человек должен стать христианином. И, самое главное, каждый человек должен заглянуть себе в душу, познать ее, проанализировать, потому как «найдя ключ к своей душе, найдешь ключ и к душам других людей». Гоголь говорил, что верховная инстанция всего есть церковь и разрешение вопросов жизни — в ней.

В главе «Несколько слов о нашей церкви и духовенстве» Гоголь говорит о том, что русским народом православная церковь незнаема. Он выражает глубокое сожаление об этом. В главе «Христианин идет вперед» Гоголь утверждает, что «для христианина нет оконченного курса; он вечно ученик и до самого гроба ученик». То есть для верующих учение не заканчивается никогда. Они постоянно развиваются. В «Светлом воскресении» Гоголь повествует о празднике воскресения Христа, о том, что этот праздник воспразднуется прежде всего в России, русским народом. И он объясняет почему: «Мы еще растопленный металл, неотлившийся в национальную форму; еще нам, возможно, выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя все, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней». Религиозные искания гоголевского времени очень четко показал Белинский в письме Николаю Васильевичу: «Неужели же Вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочь и попова работника. Кого русский народ называет: «дурья порода, колуханы, жеребцы»? Попов. Не есть ли поп на Руси для всех русских представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? И будто всего этого вы не знаете. Странно. По-вашему, русский народ — самый религиозный в мире? Ложь». В этом небольшом отрывке прослеживается мысль о том, что русские христиане были неистинными, что обряды совершались только формально. В народе ходили слухи о воровстве в кругах духовенства, и это действительно было так. Трудно было добиться доверия у народа, нагло обманывая и обворовывая его.

Во времена Гоголя церковь яростно преследовалась, но отвечала на это спокойствием и равнодушием. Этот факт подчеркивает в письме к гр. А П.Т…му и сам Гоголь. Он говорит: «Зачем хотите вы, чтобы наше духовенство, доселе отличавшееся спокойствием, столь ему пристойным, стало в ряды европейских крикунов и начало, подобно им, печатать опрометчивые брошюры?» Сам Гоголь говорил, чтобы защищать церковь в это ненастное время, необходимо было самому прежде ее узнать. В то время церковь вообще мало кто знал. Но духовенство не бездействовало. И Гоголь был уверен и утверждал, что где-то в глубине монастырей и в тишине келий готовятся неопровержимые сочинения в защиту церкви нашей. Церковь действовала медленно, не спеша, обдумывая все поступки, молясь и воспитывая самих себя. Некоторые говорили, что церковь была безжизненна, но они говорили неправду, потому что церковь есть жизнь. Но ложь та была выведена логически и сформирована правильным выводом, но правда скрывается в том, что мы безжизненны, а не церковь. Гоголь говорил и о том, что защищать русскую церковь в его время равносильно тому, что уронить ее, и что есть для всех одна пропаганда — жизнь, и только жизнью люди должны люди защищать церковь. С философской точки зрения Гоголя мы должны благодеяниями и чистотой душ возвещать истину на стороне церкви. Ходили слухи во времена Гоголя, что духовенство и вовсе отстранено от прикосновения с жизнью. Но эта нелепость не имела существенной доли правды. Духовенство было ограничено в его соприкосновениях с людьми. «Попы становились дурными, что чересчур сделались светскими». Во времена Гоголя положение церкви было сложное, но не было такого положения, из которого бы христианская церковь не нашла бы выхода.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *