Гибель ребенка

Смерть близкого человека пережить всегда тяжело. Но когда умирает ребёнок – это страшная утрата для его родителей. Именно на работе с такими утратами сосредоточились психологи Санкт-Петербургской общественной организации социальной помощи «Семейный информационный центр». Потеря ребёнка может стать глубокой травмой на всю жизнь для обоих родителей – у тех, кто топит себя в этой травме, в отчаянии, рушатся или искажаются отношения как внутри семьи, так и связи с внешним социумом. Психолог центра Надежда Степанова рассказывает, как специалисты «Семейного информационного центра» помогают родителям и другим членам семьи пережить смерть ребёнка и найти новые надежды.

«Семейный информационный центр» помогает женщинам, перенесшим перинатальную утрату и членам их семей, семьям, потерявшим ребенка, а также при рождении недоношенного ребёнка или ребёнка с инвалидностью.

— Кто тяжелее переживает утрату – семья, потерявшая младенца, или семья, потерявшая ребёнка старше?

— Если говорить о том, что более взрослого ребёнка потерять тяжелее, чем новорожденного, то и соглашусь, и нет. У каждой семьи, у каждой ситуации свои особенности. Но да, социальных и психологических связей у родителей образуется всё больше и больше по мере роста ребенка, это и кружки, садик, друзья, родственники… все эти люди и сообщества соприкасались с ребёнком, семьей. У этих родителей, таким образом, возникло больше воспоминаний, надежд. И даже после появления в семье другого рёбенка воспоминания о потерянном у родителей остаются, но это естественно. Другой вопрос, если подспудно родители не перегоревали эту потерю, а так может быть по разным причинам. Например, один из родителей был косвенно виноват в том, что ребёнок погиб в аварии.

— Получается, что в переживаниях людей преобладает эгоизм: «Переживаю потому, что не сбылись ожидания», «Мое горе» и так далее. Но ведь тогда остаётся очень мало места самим ушедшим детям…

— Но так чаще всего и происходит при потере любого близкого человека, не обязательно ребёнка. Чаще мы переживаем не о нём, а о том, что мы остались без него и нам теперь нужно перестраивать свой мир. Мы плачем о себе, своих нереализованных мечтах, планах, ожиданиях….

— А многие ли родители, потерявшие детей, страдают от чувства вины? И как вы работаете с людьми, если эта вина реальна?

— Страдают все. А как работать – очень сложный вопрос. Когда молодая женщина на восьмом месяце беременности спрыгивает с парашютом и теряет ребёнка, с ней, конечно, работать очень тяжело – она понимает, что виновата, что потерю спровоцировали её действия. Но тут нужно признать факт – да, поступок был необдуманный. Возможно, женщина была не очень готова к материнству, в её картине мира вообще не предполагалось, что дети могут погибать. Или семья готовилась к рождению ребёнка, сделали всё, что нужно и можно, а чувство вины всё равно присутствует. Как работать? В зависимости от ситуации. Сказать, что чувство вины уходит быстро и навсегда, нельзя. Иногда на это нужно много времени.

6 документальных фильмов о тех, кто пережил смерть близких

— Похороны ушедшего ребёнка – в каком ключе вы обсуждаете эту проблему с клиентами? Особенно когда речь идёт о новорожденных младенцах.

— Часто мамы порой даже не хотят смотреть на своих умерших новорожденных детей, не хотят их забирать, чтобы похоронить. До определённого времени была такая практика у врачей – говорить: «Зачем тебе смотреть?» Но если женщина не хоронила своего ребёнка, у неё в дальнейшем выстраиваются всякие страшные картины. Например, приходила женщина уже по поводу внуков (она достаточно молодая бабушка), но выяснилось, что у неё в первом браке умер ребёнок, но она не стала на него смотреть, не стала его забирать, и потом она начала представлять себе его внешность, потом стала искать в интернете информацию о том, что происходит с телами таких младенцев – кто-то рассказывает, что их используют, как биоматериал, кто-то – что их сбрасывают в общую яму и так далее. И она говорит: «Я стала себе всё это представлять. И как мне теперь с этим жить?» Ко мне приходят семьи, которые уже приняли решение, женщина вышла из роддома и теперь она ищет у меня подтверждения того, что она поступила правильно, отказавшись посмотреть на ребёнка и похоронить его. А вот у верующих людей вопрос, надо или не надо хоронить ребёнка, вообще не встаёт. Поэтому важно, чтобы психологи работающие с такими семьями, имели единый подход и понимали нужность и важность данного этапа. В Германии, если семья поначалу не желает смотреть на ребёнка и хоронить его, ей дают некоторый срок на осмысление своих желаний и действий, за который семья может изменить своё решение. Было бы здорово, если бы мы переняли их практику.

— Если другие дети в семье уже есть, вы с ними тоже работаете?

— Да. С детьми обязательно надо работать. Ведь дети понимают, что происходит. Если родители им не говорят о случившемся, у них формируются неврозы, страхи, причём порой не связанные на прямую со смертью. А родители часто не сообщают детям о смерти сиблинга. Объясняют так: «А зачем?» Особенно, если умирает новорожденный младенец – придумывают какую-то историю или вообще накладывают запрет на эту тему. При этом ребёнок видит, что все плачут, что маме и папе не до него, его могут отправить к бабушке и дедушке. Ребёнок чувствует себя выделенным из семьи, в своеобразной зоне изоляции. И у него появляются какие-то свои фантазии, с которыми ему дальше приходится самому справляться, фантазии ребёнка порой страшней реальности. Так что я считаю, что ребёнку надо обязательно рассказать о смерти его братика или сестрёнки, но найти для этого подходящее время и продумать, какие слова сказать.

— Но ведь и сам ребёнок может остро переживать смерть брата или сестры.

— Конечно. Опять-таки, особенно если уже есть какая-то история их общения. И главное: в любом случае ребёнок из-за таких событий в семье тоже может впасть в депрессию. Считается, что если ребёнок прыгает и скачет, значит, ему весело и хорошо. Но он может таким способом оттягивать на себя внимание родителей, чтобы они переключились и им стало весело, а ребенок таким образом, получает для себя «прежних» родителей, таких, какими они были до потери.

— Как вести себя другим ближним тех, кто переживает утрату ребёнка? Что говорить нельзя, а что говорить можно и нужно?

— Скорее, скажу о том, что нельзя. Нельзя говорить сразу после того, как это случилось: «У тебя ещё будут дети». Ведь родители ещё не переплакали, не перегоревали. Нельзя предлагать уйти в работу, забыться, прекратить плакать – то есть нельзя предлагать какую-либо блокировку эмоций. Тем более, нельзя говорить: «Мне надоело, что вы плачете». Нельзя винить, даже если объективно вина родителей в смерти ребёнка есть. Нельзя обесценивать потерю: «беременность была не вовремя», «что ни делается, всё к лучшему» и тому подобное… Самим родителям и так хватает чувства вины, надо их просто поддержать. Вообще трогать эти темы можно только тогда, когда родители сами захотят про это говорить. Что делать нужно? Дать возможность плакать столько, сколько необходимо. Но при этом смотреть, замыкается человек в себе или нет. Если уходит от социума, это тревожный знак. В этом случае нужно звонить, приходить, не оставлять своим вниманием. Разговаривать и главное – слушать, удерживая себя от советов и сравнений: нельзя говорить, что у кого-то всё гораздо хуже, это тоже обесценивание.

— А если человек резко отказывается общаться?

— Если человек живёт один, то нужно всё-таки иногда звонить, просто чтоб сказать: «Я здесь, можешь мне позвонить в любое время». Можно писать СМС, писать сообщения в интернете, в скайпе. Сегодня возможностей много дать знать человеку, что он не один.

— Женщине нужно дать поплакать. А мужчине?

— Мужчины тоже плачут. И здорово, когда мужчина может себя это позволить. Мужчинам я предлагаю, если есть возможность, взять совместный отпуск – для того, чтобы побыть с самим собой, с супругой. Некоторые семьи уезжают – но не ради развлечения, а для того, чтобы выскочить из привычного и травматичного пространства. Мужчине важно знать, чем он может помочь супруге, как отвечать на расспросы окружающих, например: «Да, мы потеряли ребёнка, но сейчас я говорить об этом не хочу». Но это не значит, что он не переживает и мужчине не нужно время для проживания потери.

— Приходят ли к вам люди спустя годы после утраты?

— Надо сказать, что прямо сразу, то есть в остром состоянии горя вообще приходят редко. Но бывает так, что приходят и спустя очень долгий срок. Иногда приходят ведь с другими вопросами, касающимися семейных отношений, а когда я начинаю расспрашивать о прошлом семьи, то выясняется что была утрата ребёнка. И здесь, если человек готов об этом говорить, то либо это прожитая история, и он рассказывает так же, как могу рассказать свою историю я, либо это сильные чувства, эмоции, заново переживается горе, люди говорят: «Мы об этом никому не рассказывали».

— Пожилые люди, когда-то пережившие утрату, могут как-то поддержать молодых с такой же проблемой?

— Конечно. Пожилой человек может сказать: «Посмотри на меня, мне 75 лет. Тебе тяжело сейчас, это нельзя забыть, но пережить можно». Сейчас скажу фразу, которая многих может шокировать в данном контексте: так или иначе, любые переживания обогащают человека. Страдания тоже делают нашу картину мира богаче. И вот тут пожилые люди могу показать это на своих примерах. Но вот когда умирает единственный внук или внучка, у бабушек и дедушек переживания бывают не менее сильные, чем у родителей ребёнка. Это ведь тоже связано с их несбывшимися ожиданиями, они думают о том, что других внуков могут и не дождаться.

— Может быть, вообще одна из главных проблем в том, что мы друг от друга слишком многого ждём?

— Да. А когда наши ожидания и наши фантазии не сбываются, это становится для нас катастрофой. Есть люди, которые готовы быстро перестраиваться, а есть люди, которые не готовы. Конечно, в кризисной ситуации любые несовпадения обостряются.

— Вот есть старая поговорка: «Бог дал – Бог взял». По сути, это краткое изложение фрагмента из библейской Книги Иова. Как вам кажется, раньше люди относились легче к смертям своих детей?

— Мне кажется, да. Было больше упования на Бога и понимания, что человек не в состоянии распоряжаться своей жизнью и смертью в полной мере. И мне тоже приходится говорить клиентам о том, что у каждого из нас свой срок.

— Отсутствие такого понимания не порождает ли гипероветственность?

— Я постоянно говорю об этом на семинарах и вебинарах – не только посвящённых утрате, но и вообще проблемам, связанным с детьми. Всё-таки родителям надо быть в определённых вопросах проще. Извините, но в 50-е и 60-е годы у ребёнка часто был единственный эмалированный горшок. А теперь рассуждают: «Вот, ребёнок не ходит в синенький горшок, давайте купим ему красненький». И маме внушают, что если её ребёнок в полтора года не ходит на горшок, то она плохая мама. И есть ещё момент: раньше женщины рожали сколько детей? Сколько Бог дал. А теперь? Большинство – одного или двух. Притом, что социальные и экономические условия раньше могли быть и гораздо хуже. Поэтому я часто говорю о том, что не надо невротизировать родителей – у них есть ещё и жизнь помимо ребёнка. Для ребёнка это катастрофа, когда жизнь его родителей сосредоточена только на нём. Этому в большей степени подвержены родители детей с особенностями развития. Помню одну семью, в которой младший ребёнок имел очень тяжёлую симптоматику – лежачий, с задержкой психического развития. Он дожил до 10 лет и в этом возрасте мог только лежать и кататься – не более того. Но его папа – врач, мама – преподаватель, оба работали и работают, они не остановили свою жизнь, но и не отдали ребёнка в интернат. Ребёнок жил с ними. Что они сделали? Они обезопасили пространство, в котором он находился, например, сделали ему спальное место практически на полу – чтобы он не упал и не ударился.

— А у этой пары не возникало чувство вины из-за того, что они, возможно, должны были больше заниматься ребёнком, и тогда он достиг бы хоть немного более высокого уровня развития?

— Знаете, я думаю, что такие мысли могут возникать у любого родителя – не важно, здоровый у него ребёнок или больной, живой он или умер. Всегда есть ощущение, что ты что-то недоделал, недодал, не успел, проглядел… Но эта пара всё равно старалась дать своему ребёнку очень много – продолжала заниматься его реабилитацией даже тогда, когда специалисты говорили им, что прогресса не будет. Родители отвечали: «Но он живой, значит, будем делать».

— Вы работаете также и с семьями, в которых есть дети с инвалидностью. А может ли к вам обратиться семья, которая ещё только опасается, что ребёнок или родится с нарушениями развития, или не выживет?

— Наш проект предусматривает, что мы подхватываем семью, когда ещё на стадии беременности врачи выявляют, что у ребёнка может быть какая-то патология. Здесь очень важно дать женщине понять, что она не Бог, а мама, и делает максимум того, что может. Если в этот период обращается вся семья, то очень важно помочь всем определиться, что и как в данной ситуации может сделать каждый из них. Когда семья выходит из состояния дезориентации и переходит к реальным действиям, это дает людям возможность видеть и сами эти действия, и их результаты, что в конечном итоге даёт надежду. Ведь есть такая проблема: часто, если женщина рожает ребёнка с теми или иными нарушениями развития, она отгораживается от социума: «Меня никто не поймёт». У неё есть страх осуждения – и действительно, не все окружающие понимают, что происходит. И тут наша задача – восстановить её связь с социумом. Как формировать социальные связи в данном случае? Знакомить семью с другими семьями, у которых схожие проблемы. Семьи могут делиться реальным опытом, адресами медучреждений, организаций, работа которых имеет специфику работы с теми или иными нарушениями. К тому же наше общество в целом всё-таки меняется – и многие семьи с инвалидами получают моральную поддержку от самых обычных людей, своих соседей, например.

«Смерть ребенка нельзя пережить». Семья Войтенко — об утрате и любви, которая живет и после смерти

«У девочки, по всем признакам, скорее всего, синдром Дауна, — услышала Екатерина после родов от медиков. — Как будет возможность, сдайте анализы и посетите кардиолога».

В 2012 году в семье протоиерея Александра Войтенко и его жены родился четвертый ребенок и первая дочка — Евдокия. Хорошо протекающая беременность, не вызывающее вопросов УЗИ, легкие роды…

— Если бы о проблемах мы узнали раньше, во время беременности, мы смогли бы принять меры, подстраховаться, обратиться сразу после родов в кардиологическую клинику, да и рожать уже под наблюдением кардиологов, — говорят родители сегодня.

Шли дни, девочка была очень слабенькой, плохо ела, все время спала. Родителям казалось, вот еще немного, и окрепнет, и будет все, как с другими детьми.

— Очень сложно сразу мыслить по-другому. Сказать себе: «У ребенка проблемы, надо что-то срочно делать», — вспоминает Екатерина. — Врач рекомендовала пойти к кардиологу «как только появится возможность». Неонатолог на следующий день после родов сказала, что шумов в сердце не слышит. А эта фраза звучит очень успокоительно, откуда было знать, что шумов нет из-за того, что патология слишком серьезная…

Дуня родилась 29 декабря, так что исследования проводить было сложно — новогодние праздники. Только через месяц удалось это сделать. Стало ясно, что у нее серьезная патология сердца, не сформирована центральная перегородка.

Младенец, который не кричит

В месяц Дуне подтвердили синдром Дауна.

— Первое время очень остро становится вопрос: кто виноват. Хотя очень часто он не произносится, — говорит Екатерина. — Но мысли, а кто причина всему этому, все равно появляются, пусть и без обвинений. Ты начинаешь думать, что, наверное, дело в тебе… И здесь очень важно сразу их отогнать и четко сказать себе, супругу, родителям: «Не виноват никто. Так случилось». А еще рождение Дуни разделило жизнь семьи на «до» и «после». Потому что одно дело — теоретически принимать людей с особенностями, но, когда это происходит с тобой, с твоим ребенком — все совсем по-другому, ты меняешься.

Родители решили не скрывать этого от близких. Рассказали и старшим детям, которым тогда исполнилось 9 и 7 лет. Мальчикам сказали, что у девочки слабое здоровье. «Она может умереть?» — спросили братья. — «Да».

— Это было бы правильно — не скрывать диагноз, — говорит отец Александр. — Молчание — это как пружина в напряжении, рано или поздно все равно распрямится. Сообщая другим, ты уже принимаешь диагноз и дальше просто живешь с ним.

— Сначала было сложно проговаривать его, — добавляет Екатерина. — И я первое время говорила не «синдром Дауна», а «трисомия 21-й хромосомы» — кто поймет, тот поймет. Именно Дуня раскрыла, сколько вокруг нас хороших людей, готовых поддержать! Одна подруга, у которой был опыт общения с особыми детьми, сказала: «Катя, я понимаю, что для вас эта история — неожиданность. Но я не вижу в ней трагедии».

Семья приняла, что Дуня медленнее развивается и требует больше внимания и усилий. Родители радостно фиксировали любое достижение Дуни — сама протянула руку за игрушкой, начала держать головку, стала переворачиваться. Но проблемы с сердцем заставляли их волноваться за девочку.

Их жизнь строилась по ритму дочки — кормление по будильнику, каждые два-три часа на протяжении суток. Дуня была настолько слабой, что не могла, как другие дети, криком сообщать о своих потребностях.

— Тяжело, когда ребенок лежит молча и ты не понимаешь, что она, бедненькая, чувствует, что ей хочется, — вспоминает мать Дуни.

Строго по расписанию надо было давать девочке множество лекарств, три раза в день слушать пульс, записывать в тетрадь. Девочка тяжело переносила простуды, и начинающийся насморк в дальнейшем мог привести к госпитализации.

— Я так для себя и не поняла, как правильно нужно устраивать быт семьи, когда в ней есть ребенок-инвалид, поскольку жизнь в бытовом плане очень сильно меняется, — говорит Екатерина. — Но в какой-то момент я сказала себе: «Да, у нас вот такой малыш, но ведь есть и другие дети, которым нужны силы и любовь». Младшему сыну тогда вообще было два годика. Я боялась, что мальчики будут как-то негативно относиться к сестренке, что она забирает столько внимания, изо всех сил старалась, чтобы этого не было, привлекала их поиграть с Дунечкой, в чем-то нетрудном помочь, чтобы им было интересно. Всегда была важна поддержка мужа, и физическая, и моральная, духовная, он всегда умеет взбодрить, — рассказывает Екатерина.

Очень помогала семье бабушка — мама отца Александра. Она постоянно держала Дуню на руках, чтобы девочка чувствовала тепло, оставалась со старшими детьми, когда их папа был на службе, а мама — в больнице. В стационары с Дуней Екатерина ложилась часто.

Семья ждала, что Дуне сделают операцию на сердце и она поправится. Ее должны были сделать девочке в полгода.

Две недели на ИВЛ

Операция далась Дуне непросто. Она пробыла в реанимации 17 дней, из которых 10 пролежала одна. После этого ее смогла посещать только мама. Им казалось, что девочка восстанавливается и ей вот-вот станет лучше. Но спустя некоторое время она снова стала слабеть.

Родители не понимали, что происходит с Дуней. От врачей они ответа не услышали.

— Чтобы хоть как-то разобраться, я, не медик по образованию, купила учебники, пыталась расшифровать диагнозы, разобраться, что же происходит с дочкой, — вспоминает Екатерина. — Это сейчас я понимаю, что после операции важно быстрее сойти с ИВЛ, чтобы ребенок задышал сам, а Дуня пролежала на ИВЛ две недели, у нее началась патология легких. Пневмония, потом необратимые процессы.

Она не винит врачей в том, что дочери стало хуже. Но до сих пор спрашивает себя — если бы они с мужем знали, что с девочкой, смогли бы ее уберечь?

— Медики сделали все, что могли, это была реакция ослабленного организма Дуни. Но почему нельзя было рассказать все нам? Почему, выписывая дочку домой, никто не сказал: «С сердцем сейчас все неплохо, принимайте таблетки, но держите на контроле легкие, у вас проблемы». Умерла Дуня не от проблем с сердцем, а от ОРВИ — легкие не справились…

Когда в очередной раз Дуне стало плохо, отец Александр сам отвез дочку с Екатериной в больницу. Врач всплеснула руками, осмотрев девочку, и вновь ничего не сказала родителям. А те все надеялись, что еще немного — и дочка поправится. После того, как Дуне предложили для помощи в дыхании кислородный концентратор, родители сами начали разговор.

«Скажите, это все-таки лечение или уже поддерживающая терапия?» — задал я прямой вопрос врачу, — говорит отец Александр. — В ответ услышал, что, конечно, это поддерживающая терапия. Врач сказала, что жизнь Дунечки будет недолгой. Но сколько она проживет, никто не знает. Это было самым правильным и важным, что мы услышали от медиков за все время.

И в какой-то степени это стало облегчением, вспоминает священник. Неопределенность изматывает. «Мы поняли, что должны смягчить боль и страдания нашей дочери», — заключает он.

«Не верила, что дочь умирает»

Дуне сразу купили кислородный концентратор, ей стало полегче. Девочка прожила почти год. Удавалось даже ездить на обследования в Москву из Сергиева Посада: отец Александр сделал розетку в машине, чтобы подключать концентратор.

— Мы просто жили, ценя каждый день, радовались, когда Дуне становилось легче, расстраивались, когда ей было тяжело, — говорит отец Александр. — Дочь взрослела, развивалась, каждое воскресенье я причащал ее дома. У нее был серьезный, какой-то очень взрослый, понимающий взгляд. Мне кажется, Дуня прожила свою полную жизнь, и у нас была возможность быть рядом с ней.

— Как никогда в такое время важно, чтобы семья была вместе, — добавляет Екатерина. — Но иногда накатывало. Я не понимала, почему так происходит, как с этим справиться, что будет дальше. И тогда мне помогала молитва: «Слава Тебе, Боже. Слава Тебе, Боже!»

До последней минуты Екатерина не верила, что ее дочь умирает.

— Это было выше материнского понимания. Да, я все изучала про паллиатив, но это на уровне сознания, а сердце думало по-другому. Даже в последний день, когда дочке стало совсем плохо, я побежала в аптеку за средством для ингаляции, — говорит она.

Светлое прощание

— У Дунечки все развивалось стремительно, на фоне простуды. Начался насморк, и потом ей резко стало плохо. Вызвали скорую, нам сказали: «Мы сейчас не имеем права куда-либо вас везти, потому что девочка находится в глубокой коме и ей нужен полный покой», — вспоминает протоиерей Александр Войтенко.

Священник тогда только вернулся со старшими детьми и воскресной школой из паломнической поездки. «Успели», — говорит он. Вокруг Дуни собралась вся семья, прочитала отходную, дочка все время была на руках у бабушки.

— Тяжело было, когда служил литию, впервые упомянуть дочку в молитве «Со святыми упокой…», я не выдерживал, — продолжает отец Александр. — На отпевании просил подстраховать другого священника, если вдруг не смогу. Младенческое отпевание — отдельный чин, мне приходилось его совершать несколько раз, и мне он кажется очень светлым, жизнеутверждающим. Я смог собраться и дослужить сам, и мне прощание запомнилось как раз некой светлой торжественностью. Казалось, все родственники, друзья приехали не чтобы нас жалеть, а чтобы приобщиться к священному моменту — младенец завершил свой крестный путь и мы просим, чтобы Господь принял его в Свою Вечную Обитель.

На похороны родители не нанимали спецтранспорт. Им было важно и дорого самим проводить Дуню в последний земной путь, в той машине, в которой она ездила вместе с ними.

Сейчас на ее могиле отец Александр не служит панихиду — ему кажется это неуместно для младенца, а только литию. При жизни Дуня любила маленькие белые хризантемы, семья привозит ей именно их.

«Так хотелось бы, чтобы Дуня была с нами»

Дуня — четвертый ребенок в семье Войтенко. О ней знает, в том числе, и сестренка, родившаяся уже после ее смерти. Ей 4,5 года, девочка любит рассматривать семейные фотографии. Показывает на Дуню и говорит: «Это моя старшая сестренка, она умерла, я люблю ее». Если увидит на фото игрушку Дуни, с которой сейчас играет сама, радуется, что когда-то ей играла старшая сестра.

— Умерший ребенок все равно остается членом семьи, — говорит отец Александр. — Мы благодарны Богу, что у нас родилась Дунечка, Он и нам дал очень важный, серьезный урок, и ей дал возможность пройти ее крестный путь по земле. Мы многому научились. Мне часто приходится отпевать, я всегда с очень большим уважением относился к материнскому горю, и это уважение в чем-то связано с образом Богородицы, Которой выпало оплакивать Своего Сына. После нашей истории я стал еще больше уважать свою жену. А еще почувствовал, что вокруг больного ребенка всегда семья становится целостной, крепкой.

Протоиерей Александр Войтенко отмечает, что после ухода Дуни он находит слова утешения для родителей, столкнувшихся с таким же горем — утратой ребенка. Теперь он окормляет реабилитационный центр, где занимаются дети с ДЦП, аутизмом, синдромом Дауна.

— Когда меня спрашивают: «Как вы пережили смерть Дуни?», — я не могу ответить, — говорит Екатерина. — Это то, что нельзя пережить. Мы просто живем с этим. Я говорю себе: «Дуня там, у Господа, ей действительно легче, чем здесь, с теми мучениями и страданиями, которые ей достались». И понимаю — это правильные слова, а внутренне все равно очень больно. Так хотелось бы, чтобы Дуня была с нами, чтобы я спокойно, не боясь расплакаться, говорила: «У нас пятеро детей». Но вопросы, почему Господь даровал нам Дуню, почему забрал, остаются. Я понимаю, что ответа нам не узнать, но задавать их и молиться, мне кажется, очень важно.

Смерть ребенка

Есть предметы, сам разговор о которых представляется чем-то безнравственным, так как все слова, пусть даже «лучшие слова в лучшем порядке» (и они-то – в первую очередь!) кажутся фальшивыми и ненужными, лишними.

Так в Великую Субботу во время великого входа мы слышим «Да молчит всяка плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет». Те, кто терял близких, знают, что пронзительная боль утраты парализует саму способность что-либо формулировать (помышлять); все «земное» разорвано, и никуда не уйти от этого зияния…

«Бог смерти не сотворил», но для нас, грешных и смертных, она, тем не менее, представляется чем-то таким, что в порядке вещей – мы не сходим с ума при мысли о ней, да и нет у нас, как правило, никаких мыслей: как мыслить немыслимое? Есть картинки: подвалы вечной Лубянки по одну сторону и бессрочный курорт по другую, но давно прошли времена, когда и эта страшилка, и этот лубок – «работали».

Я воспитывался в неверующей семье, и хорошо помню, как в года в четыре меня пронзил ужас от того, что однажды я умру, обращусь в ничто, как я ревел, протестуя, несколько часов подряд, как меня поили какими-то каплями, говорили что-то о шагающей вперед семимильными шагами медицине, о том, что я буду долго-долго жить, и прочую нисколько не утешавшую чушь.

Потом, лет в восемь, снова эта мысль о неизбежности небытия, абсолютного исчезновения, неизбежного для меня и для всех, не отпускала меня в течение нескольких месяцев, каждый человек виделся мне потенциальным покойником, не столько человеком, сколько смертным, как и определяла людей античность, в отличие от бессмертных – от богов-небожителей.

Меня водили к психиатру, но это не очень помогло; мне казалось, что этот ужас, это высасывающее ум непонимание предстоящего исчезновения не пройдет никогда. Я и до сих пор не понимаю, как можно жить, не веря в бессмертие. Наверно, лишь ценой отказа от попытки мыслить немыслимое. Но именно с такой попытки – поставления себя перед Ничто – и начинается философия, «искусство умирания».

Но смерть напоминает о себе, вторгается в жизнь каждого, разрывая привычную ткань событий и представлений, разрывая сердце, если оно не слишком заскорузло, парализуя мысль.

Особенно – смерть детей.

Как-то раз я отпевал семилетнего мальчика, стремительно сгоревшего от воспаления легких. У гробика стояли плюшевый мишка и еще какая-то игрушка, не помню… Было серое октябрьское утро, и петь было трудно из-за подступавших к горлу слез.

Что я мог сказать в утешение этим людям и можно ли было что-то сказать? Не повторить же все то, что обычно говорят в этих случаях, что, мол, Алешенька ваш сейчас среди ангелов (над головой была роспись XIX века: розовощекие пухленькие купидончики с крылышками, но без колчанов и луков), что он за вас молится. Какой цинизм отвратительней, чем этот елей? Лучше просто обнять отца, сказать ему лишь одно слово «крепитесь»…

Даже если сказать, что им, родителям и всем близким, хорошо бы почаще причащаться (без постов, вычитываний громоздкого правила и билета на причастие в виде исповеди), причащаться, чтобы облегчить нестерпимую боль от события, которое не объяснишь, то они, люди нецерковные, вряд ли поймут, о чем вообще речь.

Слова – они в этом в лучшем случае не работают, в худшем – вызывают тошноту или бешенство. Поэтому – только сочувствие, слезы в твоих собственных глазах… Держитесь, я несколько лет назад похоронил отца, помню, каково это было, но вам – больнее, я знаю…

Смерти нет, но она, увы, есть. Пока еще есть, пусть и побеждена крестной смертью и мертвый ни един во гробе. И соприкосновение с ней – особенно в смерти близкого, особенно – невинного младенца – исключительно важный опыт. Это опыт собственной смерти, и даже более: собственная смерть вряд ли была бы для тебя больней, чем смерть твоего ребенка.


Каждый родитель предпочел бы собственную смерть смерти своего сына или дочери; многие, потеряв своих детей, не видят смысла жить; есть и такие, что перестают ходить в храм, не в силах простить Бога, отнявшего у них их невинное дитя. И этот бунт оправдан.

Но надо идти до конца: возопить, как Иов, высказать Ему все и призвать к ответу. И ответ придет. Скорей всего, не на словах, а через невыразимое понимание сути происходящего, через прозрение непостижимого смысла за чудовищной в своей жестокости бессмысленности с ее фиктивными смыслами, складывающимися в систему, худо-бедно объясняющую все и вся до момента катастрофы – встречи с реальностью.

Реальностью такой, какова она есть.

Реальностью Креста, перед которым «да молчит всяка плоть человеча».

Смысл жизни – в детях, гласит обывательская мудрость (если б животные могли говорить, они сказали бы то же самое). Умирает ребенок, и никакого смысла жить дальше. На самом деле смысл – подлинный, а не мнимый – только сейчас и приоткрывается, только сейчас у него и появляется шанс быть увиденным и принятым. Теряющие ребенка обретают, не зная о том, знание Бога: отец чувствует в какой-то степени то же, что и Отец, пославший на смерть Сына, мать – то же, что Мать, стоящая у креста.

А знание Бога – не путать со спекулятивным знанием о Боге – и есть спасение: познайте Истину и Истина сделает вас свободными. Истина же познается только через смерть – в той степени, в которой сам ты умираешь, т.е. расстаешься со всем и со всеми, в том числе – и в первую очередь – с самим собой. И эта Истина невыразима на языке известных нам истин, приблизительных и относительных, на языке изреченных истин, которые, как известно, есть ложь.

Смерти нет. Но сказать об этом со всей ответственностью может лишь тот, кто умер, кто перешел черту и увидел ад взломанным и пустым, с льющимся в дверной пролом невидимым светом.

И еще одно отпевание – четырнадцатилетней красавицы, которая утонула, спасая подруг. Она была прекрасной пловчихой, вот и бросилась вытаскивать затянутых в водоворот двух неумех. Спасла…

Был канун Преображенья, редкий лесок неподалеку от трассы, желтый березовый лист слетает, медленно кружась, в свежевырытую яму, краснеющею сколотой глиной, солнечно, вокруг гроба – весь поселок. Ближе всех — родители, одноклассники. И снова сжимает горло, но так пронзительно светло на сердце, что внутренне кричишь, ликуя, этот издевательский вопрос: Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?

Во блаженном успении вечный покой? Нет, не то – чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века, не блаженного покоя, а жизни – во всей полноте, во плоти…

Странно: как так могло случиться, что в чине отпевания, в панихиде, нет ни слова о воскресении – лишь в читаемых отрывках из Апостола и Евангелия от Иоанна? Но это – особая тема. Как и бесконечное, повторяемое на все лады выклянчивание помилования на Суде, представляющимся с некоторых пор страшным. Да, встреча со Христом – суд, но только ли суд?

В том лесу, скорбь (бунт против смерти, несотворенной Богом и потому – неподлинной, не имеющей онтологического основания) перекрывалась радостью не от мира сего, и это было той самой встречей, и Христос поистине был посреди нас, и я напомнил, что «Анастасия» означает «воскресение», которое мы все здесь и сейчас переживаем, в которое входим вслед за Настей, благодаря ей, юной причастнице Его смерти и Его победе над ней.

Вечери Твоея тайныя днесь,

Сыне Божий,

Причастницу мя приими,

Не бо врагом Твоим тайну повем,

И не знает никто, что за тайна,

Не знает никто, что случилось

Говорили: подводное русло,

А плавали девки плохо,

Она и спасала… четырнадцать лет,

Причащалась у вас в воскресенье

И руки, когда я листок с молитвой

Вложил в ее пальцы, руки были теплы,

И я видел воочию, видел впервые,

Свете тихий святыя славы,

Видел своими глазами,

Чем отличалось успенье от смерти,

В августе, в полдень, в лесу

Целуя Твой образ на венчике

Отроковицы Анастасии

Мир чудовищен, это очевидно каждому, чьи мыслительные способности не атрофировались в результате стараний этого самого мира внушить обратное. Более того: он гораздо чудовищней, чем может себе представить тот, кто не поражен неизлечимой болезнью, не побывал ни в тюрьме, ни на войне, кто не имеет опыта реального ада, знакомого большинству лишь в смягченных, не надрывающих сознание формах, ставших привычными и потому не принимаемыми за ад – так, обычная жизнь…

Вот из этой-то обыденности, из этой спячки с ее фантомами (чудовищ порождает лишь незаурядный разум) и вырывает нас – с мясом, с кровью – смерть невинных и тем самым приобщаемых к смерти Невинного со всеми ее последствиями: схождением во ад и опустошением его, с новым преломлением хлеба среди своих.

Но как сказать об этом тем, чье дитя лежит в гробу с прислоненным к нему мишкой и еще какой-то игрушкой, как объяснить?

Невозможно, даже и не пытайся – предоставь это Тому, Кто был мертв и вот жив, попроси Его об этом, нет, потребуй, крича беззвучным криком, каким кричат сейчас они, требуя того же, и, если это возможно, расскажи о Евхаристии, где все мы вместе – живые и ушедшие.

Вместе, как никогда и нигде. За Его столом.

Крест и Чаша Его страданий – вот единственный ответ.

Без слов.

Слова придут потом.

И это будут слова благодарности…

Как пережить смерть детей

По словам людей из близкого окружения Андрея Разина, продюсер «Ласкового мая» после внезапной смерти сына находится в тяжелом психологическом состоянии. Напомним, о трагедии в семье Александра Разина сообщила в социальной сети певица Наталья Грозовская.

Приближается 20 января день 16-летие моего сына Саши.

Публикация от Андрей Разин «Ласковый Май» (@razin_andrei_lm) Янв 18 2017 в 5:34 PST

Сложно себе представить чувства отца, потерявшего 16-летнего сына. Однако Разин-старший, в отличие от многих товарищей по несчастью, не прервал связь с внешним миром. Он достойно держит удар судьбы. В частности, продолжает общаться с прессой, благодаря чему трагедия не обросла нелепыми слухами, как это часто бывает. Например, на своей официальной страничке в Instagram Разин опубликовал фотографию Александра и поделился своими чувствами, которые сейчас испытывает.

Последнее фото с моим сыном. Царствие небесное Сашуля.

Публикация от Андрей Разин «Ласковый Май» (@razin_andrei_lm) Мар 11 2017 в 8:44 PST

Когда в семью приходит внезапная смерть, это всегда горе. Однако потеря собственного ребенка – это, пожалуй, самое страшное, что может случиться в жизни человека. Эта утрата поистине невосполнима. Смерть детей – это противоестественно. Ведь дети – наше продолжение, поэтому их смерть становится смертью части нас. Она лишает родителей будущего, словно поворачивая время вспять.

Бывает, что ребенок уходит из жизни после тяжелой и долгой болезни. Но даже в этом случае родители зачастую оказываются не готовы к столь страшному исходу. Надежда на чудесное исцеление живет в них до последнего вздоха любимого ребенка, а после его смерти они неустанно задают себе вопрос – сделали ли они все от них зависящее, чтобы спасти свое дитя.

Невозможно запретить чувствовать. Проживание горя требует немало времени и сил на восстановление, и контролировать этот процесс невозможно. Чем горе сильнее, тем труднее и дольше этот процесс восстановления протекает. Чтобы помочь людям, пережившим потерю ребенка, редакция издания Dni.Ru обратилась к специалистам-психологам.

Психотерапевт, директор Консалтинговой компании «Путь к истоку» Игорь Лузин убежден: равно как и другим людям, на которых обрушилась трагедия, Андрею Разину ситуацию горя нужно прожить. «Буквально – отгоревать. Позволить горю выйти, не замыкаться, поплакать, – говорит эксперт. – Второй, очень важный момент – хорошее окружение, поддержка близких. Очень важно, чтобы Андрея поддержали – друзья, и знакомые, и его, и сына».

Также должно быть достаточное количество сна. «Когда уровень стресса зашкаливает, защитные механизмы хорошо работают во сне. При первой возможности лучше всего поспать», – советует Игорь Лузин.

Верующие люди находят успокоение в молитве. «На уровне души мы не умираем. В плане духовном душа сына была призвана в другое пространство, где будет происходить ее дальнейший рост и дальнейшие уроки. Физического воплощения этого тела не будет, и это больно и тяжело. Но процесс жизни идет в формате вечного круговорота. Верующему человеку в это ситуации очень поможет молитва, либо медитация. Очень важна духовная помощь. Хорошо, если в окружении Андрея есть уважаемый духовник, психолог, психотерапевт. Такой человек возможно своим присутствием, спокойствием, советом даст поддержку, которая сейчас очень важна», – полагает специалист.

подводные камни

Часто тема смерти ребенка так небезопасна и болезненна, что о ней предпочитают не говорить. В результате вокруг скорбящих родителей образуется вакуум, что дает им повод думать, что от них все отвернулись от них по непонятной причине.

Бывает, что пары, потерявшие ребенка, проживают свое горе вместе. В результате общей трагедии их отношения закаляются, и супруги становятся сильнее, ближе, сплоченнее. Но даже для полностью поддерживающих друг друга пар такая утрата – очень тяжелое испытание.

Бывает, что «осиротевшие» родители не делятся друг с другом своими переживаниями, замыкаются в себе. Они пребывают в растерянности – не знают, ни как поддержать партнера, ни как самим принять помощь близких. Каждый проживает свое горе в одиночку. В итоге между супругами вырастает стена непонимания, и обиды множатся и накапливаются, как снежный ком.

Муж и жена словно отгораживаются друг от друга «колючками», которые дополнительно «ранят», но и эти новые душевные раны не отвлекают от душевной боли. Несчастные родители словно соревнуются между собой, выясняя, чье горе «больше». Особенно ярко это проявляется, если имел место несчастный случай, произошедший в присутствии или по оплошности одного из супругов. И тогда один только вид партнера, словно красная тряпка для быка, становится раздражителем и постоянным напоминанием о произошедшей трагедии. И тогда супруги, вместо того чтобы объединиться и помогать друг другу, наоборот, начинают друг друга винить в случившемся. В итоге формируется замкнутый круг, выбраться из которого без помощи специалиста практически невозможно.

Важно понимать, что это тоже один из способов пережить последствия трагедии. В гневе винить друг друга – естественный этап проживания горя. Нужно постараться в этой ситуации отделить гнев от от супруга, которому тоже нужна поддержка и плечо.

Когда у скорбящей пары есть другие дети, то смысл жизни находится автоматически. Никуда не денешься – младшие члены семьи требуют внимания и заботы, и родители волей-неволей вовлекаются в жизненный круговорот, который не дает им уйти в себя. Но если умерший ребенок был единственным, то зачастую супруги принимают решение в кратчайшие сроки родить другого малыша. И здесь очень важно, чтобы это произошло уже после того, как пройдены все стадии «горевания» – чтобы ребенок появился на свет желанным и любимым, а не просто как попытка отчаянья, как замена прежнему чаду. Ему сложно будет проживать свою собственную жизнь, если он заранее будет нагружен неоправданными ожиданиями родителей.

Опасным моментом может стать так называемое «застревание» на одном из этапов проживания горя. В этом случае закономерные фазы проживания утраты перестают естественным образом сменять друг друга, останавливаясь на одной из них. Например, в доме могут годами сохранять в неприкосновенном виде комнату и вещи умершего малыша. Родители словно отрицают сам факт смерти. Они не готовы «отпустить» ребенка, и словно все время ждут его возвращения. Происходит как бы отрицание самого факта смерти. При этом процесс горевания даже не начинается.

По мнению клинического психолога, эксперта-психоаналитика Дамиана Синайского, потеря ребенка – это очень тяжкое испытание. В его практике был случай, когда отец ребенка, попавшего в реанимацию, разговаривал со Смертью. «Возьми меня, а ребенка оставь живым», – просил мужчина.

«Время останавливается, жизнь останавливается, и все 24 часа больно. Нужно принять эту боль такой, какая она есть – во всей ее кровоточивости и незаживаемости. Не бегать от нее, не испытывать чувства вины, стыда, отчаяния. Если нужно плакать – плачьте, если нужно кричать – кричите. Не нужно себя сдерживать. Это та боль, которую нужно излить», – полагает специалист.

Психолог напомнил, что ежегодно в мире корпорации несут убытки на сумму более 200 миллиардов долларов из-за людей, переживших горе. «У таких работников снижена концентрация, отсутствует мотивация к успеху. Работодатели должны это учитывать и, возможно, в такой период давать отпуск. Это и выгодно, и помогает соблюсти нравственность», – добавил эксперт.

Бывает, что в семье существуют запреты на проявление эмоций. Родственники, под страхом собственной смерти либо от растерянности при виде убитых горем родителей, начинают давать женщине, потерявшей ребенка, банальные и бестактные советы, например: «Смирись», «Будь сильной», «Не реви», «Жизнь продолжается», «Другого родишь, какие твои годы!», «Во времена войны тоже детей теряли и ничего, пережили», «Бог дал, бог взял!». А бывает, что несчастную мать прямо обвиняют в смерти собственного ребенка: «Почему не уследила?, «Как ты могла?»

В случае, когда друзья или родные говорят формальные вещи, либо не хотят погружаться в чужие переживания, можно пересмотреть отношения и прекратить неприятное общение, чтобы не испытывать дополнительную боль, советует Дамиан Синайский. «Не винить себя, что не проследили. На первом этапе проживания горя нужно быть честными перед собой. Дать волю чувствам – поплакать, обняться, помолчать, Помочь друг другу выразить чувства. Говорить, обсуждать, вспоминать – речь изживает боль», – убежден психолог.

Все психологи сходятся в одном мнении: для переживших потерю исключительно важно не замыкаться в несчастье. Необходимо понимать, что происходит. Человеку нужно осознать и получить право на признание своих переживаний и на свое горе, принять свою потерю. Хорошо, когда есть возможность обратиться за советом к тому, кому доверяешь, чтобы излить душу, выговориться и быть услышанным. И конечно, крайне важно помочь убитым горем родителям найти новые смыслы, чтобы жить дальше.

Пишите, звоните, предлагайте помощь. Не стесняйтесь – «дергайте» за ниточки, вовлекайте в какие-то совместные события. Человек, переживший потерю ребенка, может замкнуться в себе – выводите его из этого состояния.

И вовсе не обязательно проводить вместе все время. Достаточно будет помощи «на коротких дистанциях», но крайне важно, чтобы она была непременно на первой, самой острой стадии горя, и особенно, если о ней попросят. Возьмите на себя часть забот по организации похорон, общение с сотрудниками морга или кладбища и так далее.

Говорите, вспоминайте. По мнению психологов, многократное повторение рассказа о случившейся трагедии помогает пережить горе. Не случайно этот прием применяется в работе с посттравматическим стрессовым расстройством у людей, выживших после терактов, катастроф или стихийных бедствий, а также участников боевых действий.Однако спрашивать и говорить о случившемся стоит лишь в случае, если потерявший свое дитя сам хочет вспоминать о горе.

Пройти весь путь горя

«Очень важно быть с близкими и с теми, с кем можно говорить, – подчеркивает психолог, член Европейской федерации психоаналитической психотерапии Ксения Каспарова. – Самое главное, чтобы человек своими чувствами делился, чтобы он говорил, все вспоминал, до мельчайших подробностей. Это нормально. Это работа горя, которая должна обязательно пройти».

Смерть ребенка – это всегда противоестественно. Как и любую потерю, пережить очень тяжело. Переживший утрату должен понимать: все, что он чувствует – и боль, и отчаяние, и гнев – это нормально. Важно помнить, что процесс горевания состоит из нескольких этапов и занимает достаточно долгое время. Такая серьезная рана не может зажить в один день.

По словам Ксении Каспаровой, родители, потерявшие ребенка, первое время находятся в состоянии физического шока. На этой стадии у них могут отмечаться такие явления, как ощущение кома в горле, резкая боль в груди, бессонница, потеря аппетита. По мнению специалистов, такие физические явления вполне естественны и в каком-то смысле помогают психике справляться с потерей. По сути, на первых порах человек телом переживает горе «телом».

Во время стресса выделяется адреналин, который может привести к спазму периферических сосудов. Человеку может показаться, что он замерз и его знобит, и к этому добавляется ощущение внутренней дрожи. В этом случае может помочь чашка чашка горячего чая и теплый плед, но это принесет лишь временное облегчение.

Сильнейший стресс может привести скорбящего к регрессу. Он становится слабым и беспомощным. Следовательно, в этом случае можно прибегнуть к «детским» способам утешения. Для кого-то будет полезным посидеть в тишине. Кому-то важно, чтобы его обняли и поплакали вместе. Часто помогают поглаживания по спине или голове, а также тихие, баюкающие слова близкого человека.

Следующим этапом является отрицание. Например, узнав о потере, человек кричит в ужасе – «Нет, нет!». Это тоже своего рода способ психики справиться с горем, не допуская информацию о том, что произошло. Иногда так бывает что головой человек понимает: беда случилась. Но сердце никак не может это принять.

Следующая стадия – гнев. Он может быть направлен на внешний мир – на врачей, на водителя, ставшего виновником несчастного случая… Иногда такой гнев относится также к умершему человеку – «бросил», «оставил», «ушел». А порой этот гнев направлен на самого себя: человек испытывает чувство вины, непрерывно прокручивает в голове разного рода варианты, его мучают мысли – что он мог сделать, как он мог предотвратить трагедию. И эти мучительные, ужасные мысли не дают покоя.

Следующий этап горевания можно назвать «торги», или «сделка». Это означает, что человек обещает высшим силам или друзьям, что он сделает что-то конкретное, если произойдет чудо и ребенок оживет. Это бессознательная попытка вернуть безнадежно потерянное также помогает психике справиться со стрессом.

Последняя стадия – депрессия и принятие, когда приходит осознание потери. Принято считать, что все эти стадии человек переживает в течение года. «Если горе не было патологичным, осложненным, то его острый период обычно длится от пяти до девяти месяцев, а весь процесс горевания занимает не меньше года», – говорит Ксения Каспарова.

Есть путь – работа горя, – и он должен быть обязательно пройден. К сожалению, его невозможно ни объехать, ни обскакать. И даже если вы сворачиваете с этого пути, все равно придется вернуться и прожить его, чтобы «отгоревать».

Дальше все индивидуально. Иногда человек решает сделать что-то в память об умершем ребенке. Например, написать стихи издать фотоальбом, смонтировать фильм. Бывает, что на этом этапе пережившие потерю родители организуют благотворительные фонды в пользу осиротевших детей или бездомных животных.

Осторожно, стресс

Существуют опасные симптомы, при которых крайне важно вовремя обратиться к специалистам за медикаментозной терапией или психологической помощью. Это касается прежде всего суицидальных мыслей, когда переживающий горе человек говорит, что не хочет жить или даже предпринимает попытки покончить с жизнью.

Это прежде всего депрессия, сопровождающаяся резкой потерей веса – более пяти килограммов за одну-две недели; нарушения сна; отрешенное состояние, когда человек не реагирует на происходящее либо производит повторяющиеся действия. Тревожным сигналом служит неадекватность поведения – например, истерический смех, разговоры о ребенке, как о живом, навязчивые мысли или подчеркнутое спокойное равнодушие.

По статистике, 90% потерявших ребенка родителей могут испытывать проблемы со сном. У половины из них могут отмечаются зрительные и слуховые псевдогаллюцинации. Случается даже полная бессонница. Специалисты предупреждают: нельзя заглушать боль алкоголем или наркотиками. Могут помочь успокоительные травы. В острый период следует обратиться к психиатру, который, в отличие от психолога, имеет право назначить медпрепараты, которые помогут психике справиться со стрессом. Однако делать это нужно крайне осторожно и лишь в крайних случаях.

экстренная психологическая помощь

В столице действует «Московская служба психологической помощи населению» Департамента труда и социальной защиты населения города Москвы. Психологическая помощь предоставляется бесплатно.

Кризисное очное консультирование; выездная кризисная помощь (на дому), работа бригад быстрого реагирования в связи с чрезвычайными ситуациями с пострадавшими и их родственниками.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *