Фильм абуладзе

Получать свежие материалы на почту?

С именем Тенгиза Абуладзе (1924-1994) связан расцвет грузинского послевоенного кино. «Покаяние» (1984) — зенит его славы, последняя и итоговая работа. Её значение огромно — и в эстетическом, и в социальном плане: снятая грузинским режиссёром в Грузии она стала вехой на всём советском и постсоветском впоследствии пространстве, зримо подняв проблему осмысления преступлений сталинизма. Пролежав несколько лет на полке, в Советском союзе периода гласности она получила «Нику» сразу в 6 номинациях, в Каннах была удостоена Гран-при. Двадцатилетию картины в 2004 г. журнал “Искусство кино” посвятил дискуссию на фестивале “Окно в Европу”, где её место и значение в истории кино и жизни страны в целом обсуждали известные кинематографисты и критики. С тех пор к фильму не раз обращались авторы крупных изданий, и сегодня, в 2017-м, он не только не утратил своей актуальности, но, наоборот, ввиду последних общественных веяний получил новый импульс к осмыслению. Таким образом, посмотреть или пересмотреть “Покаяние” с нами будет полезно и тем, кому интересен грузинский кинематограф, и тем, кто просто с вниманием относится к проблемам нашего общественного сознания.

Форма повествования “Покаяния” — притча, что характерно и для других работ режиссёра. Фильм сконструирован из трёх организованных по принципу воронки временных отрезков: глубинный пласт воспоминаний Кетеван Баратели (Зейнаб Боцвадзе) о детстве и выпавшем на его годы приходе к власти Варлама Аравидзе (Автандил Махарадзе) встроен в сцену суда, а она в свою очередь — в эпизод в доме Кетеван. При этом зритель лишь в последних кадрах понимает, что представленный сюжет целиком развернулся в сознании героини. И это закономерно, поскольку именно в сердце, в сознании героя и зрителя и должно произойти необходимое режиссёру и обществу покаяние.

Не называющий никаких дат и имён фильм повествует о конкретных исторических событиях, «Большом терроре» в Грузии, и в то же время представляет собой поэтическое осмысление проблемы тирании и репрессий в общем. В первую очередь это отразилось в имени диктатора. “Аравидзе” — фамилия, которой быть не может в грузинском языке, поскольку “аравин” это “никто”. Никто конкретно и все в целом. В подтверждение Варлам наделяется чертами сразу ряда диктаторов — и Гитлера, и Муссолини, и товарища Сталина. Параллельно его образ можно соотнести и с советскими функционерами рангом пониже. Узкие усики носил член ближайшего окружения Берии Серго Гоглидзе — нарком внутренних дел и член особой тройки НКВД в Грузинской ССР. Очки же Варлама явственно напоминают о самом Лаврентии Павловиче, бывшем в те годы Первым секретарём Грузии.

Фильм открывается эпизодом, где зритель вместе с главной героиней узнаёт о смерти Варлама, человека, ответственного за массовые репрессии в городе и лишившего её родителей. Считая тирана недостойным упокоения, она не даёт семье усопшего предать тело земле, выкапывая его из могилы вновь и вновь. Представ перед судом, женщина рассказывает свою историю. Семейная трагедия, тем не менее, не трогает ни судей, ни молодое поколение Аравидзе — никого, кроме внука Варлама Торнике (Мераб Нинидзе). На фоне всеобщего лицемерия юноша испытывает настоящее потрясение. Ему открывается одновременно и правда о любимом дедушке, строившем карьеру на костях сотен невинных, и о родителях, готовых ради сохранения собственного комфорта не только закрывать на это глаза, но и яростно сражаться с потомками этих невинных. Не выдержав нервного, нравственного напряжения Торнике убивает себя из ружья, подаренного Варламом. Потеряв сына, не справляется с ситуацией и Авель Аравидзе: он сам выкапывает из могилы и сбрасывает в пропасть тело отца.

Сюжет не раз позволял трактовать фильм как акт сугубо политический, но это неверно. На вышеуказанной дискуссии Кирилл Разлогов заметил, что “Покаяние” — картина мифологическая, и его мифология — мифология традиционного христианства, раскрытая в борьбе с мифологией коммунистической. В подтверждение словам киноведа отметим, что семантическим ядром работы, выстраивая вокруг него всё пространство фильма, Абуладзе делает образ храма. Вопрос о нём становится поводом для первой встречи Варлама и Сандро Баратели (Давид Гиогргобиани), это первое, что видит зритель после начальных титров, и последнее, о чём идет в картине речь.

Художник просит городского главу сохранить от разрушения церковь Пресвятой Богородицы — результатом становится травля и уничтожение его семьи. Образ Сандро при этом, носит общие черты так же, как и образ Варлама. С одной стороны, это собирательный образ художника и гуманиста. Имя героя — явная аллюзия на известного ренессансного мастера Сандро Боттичелли. С другой — он подобен Христу. Данного эффекта режиссёр добивается во многом посредством нижнего ракурса в сцене пыток.

Подобно тому, как Боттичелли без устали писал Мадонн, на полотнах Сандро Баратели — лик Нино, жены, роль которой исполнила дочь режиссёра. В одном из эпизодов Нино предстаёт перед зрителем в царственной пурпурной накидке и специфическом головном уборе, отдалённо напоминающем нимб. Неслучайно и имя героини. Святая Нина, благодаря чьим проповедям и чудесам христианство стало государственной религией древней Грузии, всегда была самой почитаемой в стране святой.

При чтении ленты в данном ключе репрессии против семьи Баратели выглядят варварским походом власти не только на народ и интеллигенцию Грузии, но на всё, что было и есть у неё святого. Самым трагическим аккордом этой драмы становится смерть Сандро. Снятая предельно метафорично она смыкается в одном кадре со сносом церкви, которую пытался сохранить художник. А с её разрушением запечатлённый в фильме мир лишается последней и главной своей защитницы — Богородицы, для которой Иверия, или современная Грузия, была первым из четырех земных уделов.

Храм для Абуладзе — общий символ мира света и истины, мира Божьего, символ борьбы добра со злом. Его место в картине (и жизни, к несчастью) должна была занять власть земная, партийная. Варлама всюду сопровождают мотивы игры, подмены, шутовства: первое его появление на фоне карнавала, ария Трубадура в доме Баратели, цирковые номера с выходом в окно. Он лжёт и притворяется. Само имя тирана встречается чаще среди представителей духовенства, нежели среди мирян. Так взамен разрушенным храмам Варлам предлагает идеологию и веру в себя самого.

Со смертью диктатора ситуация претерпевает изменения. На смену Варламу и погубленному им художнику приходит следующее поколение — Авель и Кетеван. Шире — те, кто самодовольно пользуется унаследованной кровавой властью, и те, кто жаждет мести, условной новой крови (вероятно, поэтому наследник Варлама носит ветхозаветное имя первой человеческой жертвы). На этот раз конфликт добра со злом решается в зале суда. Кажется, что после стольких горестей светлые силы, наконец, одерживают верх. Неотразимая, в белоснежном костюме, Кетеван торжествующе выступает в роли ответчика. Исход слушания предрешён не в её пользу, но в нравственном измерении победа за ней — грехи тирана преданы огласке, жертвы реабилитированы.

Велико искушение читать историю Кетеван такой, как она предстаёт в этих кадрах. Но стоит помнить, что происходящее в этой саге об отмщении — буря в больном воображении несчастной женщины. Показывая зрителю мир глазами героини, как бы прячась за её поражённой идеей мести психикой, Абуладзе освобождает свою камеру от оков привычной линейности. Приём даёт ему поэтическую, граничащую в отношении киноязыка с произволом свободу, где сложный стиль, многомерность кинообраза становятся единственным возможным средством отразить глубинный философский смысл происходящего. Поэтому сюрреалистичная, будто призрачная реальность фильма с сидящим в уличном кафе трупом, следователем, музицирующем с Фемидой в четыре руки, танцующей у спящего в гробу Варлама Гулико (Ия Нинидзе) и нквд-шниками в средневековых доспехах кажется естественной, ясной.

Не фильм, но запечатлённая в нём действительность была “печальной фантасмагорией”, абсурдной мозаикой из нестыкующихся, вообще немыслимых эпизодов. Подобно самой жизни, “Покаяние” было снято на стыке жанров и техник. Почти документальный реализм смыкался с условностью и гротеском, трагедия — с фарсом. Художественный фильм на документальной основе. Сюжет о мести с выкопанным из могилы трупом, история женщины-кондитера о репрессированной семье, щемящие сердце сцены с привезёнными из Сибири брёвнами, нескончаемой очередью в крохотное окошко в толстой стене и “десятью годами без права переписки” — всё это нити, связывающие ленту с живыми судьбами. Даже такая деталь, как подписанное Михаилом Коришели (бывший начальник Варлама, друг и учитель Сандро) признание в том, что ему было поручено выкопать тоннель от Бомбея до Лондона — отсылка к реальным фактам — Первого секретаря обкома Аджарии вынудили признаться в том, что он лично должен был проложить тоннель от Батуми до Стамбула.

Посредством “чужого” повествования режиссёру удаётся достоверно, изнутри передать полнящийся отчаянием, тревогами и страхом воздух тех лет. Выйдя с помощью как бы обрамляющего события всего фильма эпизода в кондитерской за его рамки — извне показать их исторические последствия. Условную субъективную камеру он выводит к объективному общему плану в надежде, что зритель внутренне сделает то же самое.

Оттолкнувшись от конкретных обстоятельств, режиссёр выходит к вопросам метафизическим, бытийным. Фильм не замыкается на “Большом терроре” в Грузии , не останавливается он и на границах Союза. Абуладзе снимает ленту о грехопадении и, застав человечество на пике очередного его аномального состояния, показывает, как легко оно способно сорваться в бездну лжи, жестокости и беззакония и что подобные трагедии происходили и неизбежно будут происходить в будущем. По первоначальному замыслу в зале суда должны были присутствовать Адам и Ева. Их появление и зрительно включило бы случившуюся трагедию в общеисторический контекст.

“Покаяние” — притча на современный лад. Попытка осмыслить сталинизм и его последствия — паразитирующую “элиту”, тысячи искалеченных физически и духовно жертв — с позиции христианских заветов. Поэтому центральным в фильме и является образ храма — храма как идеи вечной, неустанной борьбы добра со злом. В том смысле, что Достоевский выразил в формуле: “Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей”, — в смысле, что каждая конкретная душа непременно должна вести свой внутренний бой за добро и свет.

Сыгравший Варлама актёр метафорично исполняет и роль Авеля. Внешний облик тирана меняется, хищная суть — остаётся прежней. Об этом сцена самоисповеди: говоря с собой, на противоположной стороне стола Авель видит Варлама, жадно пожирающего рыбу — Христа со словами: “… ты в порошок сотрешь всякого, кто встанет на твоем пути. А если тебя по щеке ударят, ты не другую подставишь, а двинешь так, что челюсть свернешь. Такие, как ты не способны раздваиваться. Тебе наплевать и на добро, и на зло. Не раздвоение тебя беспокоит, а страх тебя гнетет, страх”! В полной мере природа Авеля показала себя в момент, когда вслед за Кетеван он и сам надругался над трупом отца. В приступе ярости, обезображенный злостью, страхом потери привычного комфорта, он, невзирая на кровное родство, пытается уничтожить компрометирующее его прошлое, умножая в действительности ненависть и насилие — всё, что связано в данном контексте с фигурой Варлама, и становясь всё больше на него похожим.

Живущая на улице Аравидзе, Кетеван идёт своим путём, но по той же в сущности дороге. Принадлежащая к символическому миру храма как бы по праву рождения, но встретившаяся с жестокостью и одновременно лишившаяся примера величия человеческого духа, каким был её отец, ещё в детстве, она ступила на ложный путь противостояния злу — не преодоления посредством прощения, но приумножения его местью. Повзрослев со злобой в сердце, она автоматично скармливает свои храмы варламовым приспешникам. Её церкви марципановые — низведённые и обесцененные отсутствием внутреннего духовного боя, своим же греховным началом. Храм истинный, полновесный ушёл из её жизни с украденным Авелем распятием (Варлам вернул его, будто подменив) разрушенной церковью и “распятым” отцом.

Вдвоём они не дают прошлому стать таковым, нося в своих извращённых душах посеянное диктатором и глубоко пустившее корни семя. Страшное прошлое, поглощая настоящее, губит и будущее, не способное наступить в отравленной трупным ядом атмосфере. Юный Торнике гибнет от рук физически покойного, но всё ещё живого Варлама.

Режиссер показывает, как неустойчив человек, как незаметно для себя самого он сворачивает с истинного пути. Подчёркивает эту идею обстоятельством родства Сандро и Варлама. В яркой символике фильма имя тирана также неслучайно: “Варлам” значит “сын Божий”. Герои суть два полюса человеческого естества: начала чистого, способного ко смирению, созидающего и низменного, деструктивного, но с лёгкостью увлекающего за собой тысячи несопротивляющихся душ.

Абуладзе говорит о необходимости всеобщего покаяния. Вкупе со смыслами социально-политическими для него это понятие в первую очередь христианское, означающее не радикальную перестройку с извлечением из могильного лона ушедших диктаторов, не спешное восстановление разрушенных храмов, призывом к чему фильм поначалу воспринимался, а искреннее желание народа преодолеть чудовищно умножившийся грех себялюбия, ненависти, злобы и лжи, фундаментальную перемену сознания и жизни, понимания личной духовной ответственности за будущее. В фильме этого покаяния нет, есть лишь авторская на него надежда. Своей героине Абуладзе даёт возможность понять, куда идти за утраченной гармонией, посылая встречу со странной незнакомкой. Особое внимание зрителя должно было привлечь то, что роль старушки, появившейся в одном лишь двухминутном эпизоде, сыграла легендарная Верико Анджапаридзе. Финальное неспешное движение странницы вверх по узкой улице суть визуальный образ возможного духовного преображения, единственный, по Абуладзе, способ вырваться из замкнувшегося порочного круга.

Снятое в эпоху застоя, “Покаяние” стало символом перестройки. Метафорическое, но остро социальное оно повлияло на умы целого поколения, освободив его в какой-то степени от привычных страхов и перед прошлым, и перед будущим. Слова о “дороге к храму” стали устойчивым выражением, и редкое издание того периода не полемизировало на тему её поисков. С другой стороны, горячечное перестроечное сознание не заметило за навязчивой “злобой дня” и её гражданским пафосом того глубинного философского, нравственного измерения, что стояла на заднем плане кинематографического пространства, пряталось за сюжетной линией фильма. Замысел художника состоял в том, чтобы зритель, ощутив масштаб трагедии в одной лишь конкретной душе и попытавшись осмыслить эту проблему творчески, обратил взор в своё сердце уже с новым знанием, с пониманием личной ответственности и готовностью к личному бою со злом.

Произошло ли народное покаяние в этом смысле — вопрос сложный и сейчас. Внутренняя работа всё же должна была завершиться публичным признанием преступлений эпохи. Грехи общества — включая и тех, кто после ’53-го годами стоял за глухой стеной “время было такое” — должны были быть полностью осмыслены. Официальная позиция Грузии в отношении тех 70 лет (1921-1991), что страна являлась частью большого советского мира, весьма ёмко представлена открытым в здании Национального музея в Тбилиси Музеем советской оккупации. Внутренне всё сложнее.
Процесс осмысления эпохи долгое время был как будто вытеснен из общественного сознания кризисными 1990-ми гг. и во многом начинается только сейчас. Научно-исследовательская разработка проблемы сталинизма и “Большого террора” при этом испытывает серьёзный недостаток источников: во время гражданской войны 1991 г. в Тбилиси были полностью уничтожены здание комитета государственной безопасности и архив милиции, в результате чего пропал огромный пласт документов, связанных с деятельностью ОГПУ — НКВД в 1920 — 30 гг. В России тем временем в последние годы бытует новая форма культа личности, местами даже вновь устанавливают памятники и мемориальные доски.

Что же касается первого вопроса странницы (приведёт ли дорога к храму) — в сегодняшней Грузии на этот вопрос можно с радостью ответить утвердительно.

О других шедеврах грузинского кинематографа читайте в нашем обзоре «КиноГрузия».

Фильмография Давид Гиоргобиани

  • Карьера: Актер (11)
  • Всего фильмов: 11, лучшие фильмы
  • Лучший год: 1981 (2)
  • Худший год: 2001 (1)

Фильмография и список ТВ-, кино проектов, в которых принимал участие или участвует сегодня актер Давид Гиоргобиани, насчитывает порядка 11 работ. Среди фильмов, ТВ-шоу и передач актера, на которые стоит обратить внимание, можно выделить: Покаяние (1984), Русский ковчег (2002) и Любимая женщина механика Гаврилова (1981). Давид Гиоргобиани появляется в кино лентах и тв-шоу в качестве актера, начиная с 1980 по 2006 годы. Первые фильмы и ТВ-шоу с участием актера: Дом на Лесной (1980), Любимая женщина механика Гаврилова (1981) — роль: укравший невесту и Долгий путь в лабиринте (1981) — роль: Энрико Гарсия. Последние на сегодня проекты и фильмы, где задействован актер Давид Гиоргобиани — это Сталин: Live (2006) — роль: Иосиф Сталин, Русский ковчег (2002) — роль: Орбели и Аз и Ферт (2001) — роль: князь.

Список фильмов Давид Гиоргобиани

2006

  • Сталин: LiveАктер (Иосиф Сталин)

2002

  • Русский ковчегАктер (Орбели)

Покаяние

В одном грузинском городке умирает политический деятель Варлам Аравидзе. Похоронили мужчину с почётом и уважением. Но вот незадача: на следующее утро покойника находят в саду его сына Авеля. Растерянные и напуганные люди снова хоронят городского главу, только тело усопшего снова было перемещено к дому сына. Начинается судебный процесс по осквернению праха.

К могиле Аравидзе приставляют охрану. Внук усопшего политика, Торнике, тоже решил поучаствовать в поимке вандала. Неизвестного преступника удалось задержать. Им оказалась женщина по имени Кетеван Баратели. Несмотря на обвинения, героиня не признаёт себя виновной и рассказывает о причинах такого жуткого поступка.

Оказалось, что Варлам Аравидзе при жизни натворил множество ужасных вещей. По его указаниям сотни невиновных людей были подвергнуты политическим репрессиям, жертвой которых стала и несчастная семья Кетеван.

Внука покойного главы история женщины потрясает до глубины души, в то время как его отец – Авель Аравидзе – оправдывает действия политика. Разочарованный в свой семье Торнике решается на непоправимое.

Советский фильм Покаяние стал третьей картиной в трилогии режиссёра Тенгиза Абуладзе (Мольба – Дерево желания – Покаяние). Кинолента является поучительной психологической драмой и смелым для 1987 года выступлением против диктаторского режима. Главный герой – Варламе Аравидзе – стал сборным сразу нескольких политических узурпаторов. Это и Гитлер, и Муссолини, и сталинский приспешник Берия.

Фильм был удостоен Гран-при на Каннском кинофестивале, а также награждён премией Ника сразу в шести номинациях.

Куда привело нас «Покаяние»?

31 января — юбилей режиссера Тенгиза Абуладзе. Ему исполнилось бы 85 лет, но в марте 1994-го Абуладзе умер. Он оставил России свой главный фильм и реплику, которая, наверное, в последний раз ушла с экрана в народ: «Зачем нужна дорога, если она не ведет к храму?». С тех пор дорог и храмов у нас прибавилось, но совмещать одно с другим пока удается плохо.

Случаются в истории годы, роковые уже по плотности событий. Таким был 1986-й. Он принес две катастрофы:

— Чернобыль.

— Гибель «Адмирала «Нахимова».

И много новостей, которые на тот момент большинству виделись благом:

— Подняли цены на алкоголь.

Скоро народ начнет давиться в очередях за водкой, а там пойдут под топор виноградники, и несколько знаменитых виноделов покончат жизнь самоубийством…

— Возникли первые частные предприятия.

Индивидуальная трудовая деятельность, о которой много говорил Михаил Горбачев, обернется в итоге ажиотажем массовой спекуляции. Страна — то есть не страна даже, а географические пространства, оставшиеся от былой страны, научатся добывать сверхприбыль из торговли. Зато производство иссякнет окончательно.

— Принято решение о выводе войск ограниченного советского контингента из Афганистана.

На родину вместо «груза 200» начнут возвращаться живые ребята. Правда, впоследствии сыновья этих ребят и ровесники сыновей десятками тысяч будут умирать от наркотиков. Чумной вал покатится именно из Афгана. Не говорю сейчас о геополитике — только о жизни и смерти.

— В 1986-м впервые показан снятый еще два года назад фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние». В январе 1987-го он выйдет на экраны 1200 копиями, и его посмотрят почти 14 миллионов зрителей.

С тех пор в стране, семьдесят лет прожившей без Бога, вне церковной традиции, не имеющей представления о христианском смысле покаяния, не стало слова более популярного. В считанные годы, а то и месяцы его затерли до непристойных дыр. Трудно найти призыв, который бы чаще адресовали России со стороны и изнутри: «Покайся, тебе скидка выйдет…» Назрел вопрос: зачем вообще нужна Россия, если она не идет к покаянию?

«Опусти» и властвуй

Теперь прояснилось — это тоже был Чернобыль. Едва ли не равномасштабный — по пагубному воздействию на человеческие организмы. По огромности зараженной территории. По неотвратимости и неисцелимости последствий. Обычному рядовому россиянину пытались — до сих пор пытаются — внушить глобальное чувство вины.

В 2005-м сенат США потребовал от России извиниться «за незаконную оккупацию и аннексию» трех прибалтийских республик.
Спустя пару лет — в связи с конфликтом вокруг таллинского Бронзового солдата — американцев поддержал Борис Березовский. Он заявил, что причина конфликта между Россией и Эстонией — в отрицании Кремлем и Владимиром Путиным «преступного характера советского режима». Попутно досталось от Березовского Борису Ельцину — за то, что «не привел Россию к покаянию, не заставил каждого россиянина признать, что на нем лично тоже лежит ответственность за преступления коммунистического режима».

(Ельцин, между прочим, и за Березовского не покаялся, но по данному вопросу никто его в могиле не тревожит. И слава Богу.)

Грузия требует покаяния за Южную Осетию и Абхазию. Госпожа Новодворская от партийного имени и от себя лично с Грузией солидаризировалась: «Россия заслуживает исключения из ООН и разрыва с ней дипломатических отношений со стороны цивилизованного мира»…

Тут стоит, наверное, упомянуть, что Тенгиз Абуладзе не попал в список полуфиналистов проекта «Большая десятка Грузии» (аналог нашего «Имя Россия»). Ну и, кстати, «Покаяние» снималось на киностудии «Грузия-фильм» («ордена Ленина киностудии «Грузия-фильм» — с этого титра, озвученного голосом Абуладзе, начинается картина), но исходники картины хранятся в подмосковном «Госфильмофонде». После распада СССР их не вернули в Тбилиси, и это большое счастье для всех, потому что оригинальная фонограмма «Покаяния» погибла при пожаре на той самой, ордена Ленина, давно развалившейся…

%%VYNOS2%%Ирина Хакамада призвала Россию, «оценивая высоко свое прошлое, покаяться за сталинские преступления», причем сделать это по возможности в день памяти генералиссимуса — 5 марта. Загадка дамской логики — как можно гордиться и посыпать голову пеплом одновременно…

Страну предают чужие — к этому надо относиться хладнокровно. За всяким высокопарным лицемерием стоят очень конкретные, прагматические интересы. «Опусти» и властвуй.

Страну предают свои. Тут тоже выгода, но помельче, тоже прагматика, но в мировом масштабе копеечная, шкурная, бытовая. Задолго до грузино-осетинской войны либеральная общественность договорилась до того, что Россия заслужила свой нюрнбергский процесс. То есть одного только покаяния недостаточно. Нужны суд, приговор, санкции, ушат общемирового позора. В качестве назидательного примера использовали Германию.

…Коллега, на днях вернувшаяся из Парижа, рассказывала мне, как пряталась — вместе с другими туристами и собственно парижанами — от исламской манифестации. В центре города, возле Гранд-опера. Подперев стену где-то в безопасном углу вместе с коллегой-австрийцем, она ради поддержания беседы полюбопытствовала: «В Вене тоже такое бывает?» «Нет, — ответил он меланхолично. — У нас арабов мало. Не едут. Неофашистов боятся»… Маленькое лирическое отступление. К вопросу о примерах и образцах…

Советский режим в сознании людей приравняли к фашистскому. У нескольких поколений отняли прошлое, ничего не предложив взамен. Ответственность за преступления, у которых есть имена, отчества и фамилии, разложили на миллионы невинных.

Это мы нажимали на курки в Катыни.

Это мы устроили голодомор.

Мы на несколько десятилетий лишили страны Восточной Европы сладостных благ демократии, и пусть нас простят за это. Пусть простят моего деда, получившего на войне контузию и орден Боевого Красного Знамени, — спасенная Европа недовольна…

По-прежнему звучат голоса — мол, мы должны покаяться в расстреле царской семьи. Хотя, как справедливо заметил один мой знакомый священник, «в большинстве своем народ ее не расстреливал»…

Это мы придумали Windows, это мы объявили дефолт, — пела одна замечательная группа.

«Мы» — второе испоганенное в 90-х слово, помимо «покаяния».

Случилась циничная подмена. Лукавый перевертыш. Никто из кричавших о покаянии не намеревался каяться лично. Это в равной степени относится и к отдельным людям, и к целым государствам.

Драма принца Гамлета

%%VYNOS1%%Покаяния нельзя требовать. К нему нельзя принуждать. Оно происходит по внутреннему зову, как правило, в тишине, и только перемены в жизни человека могут косвенно свидетельствовать о том, что покаяние состоялось.

Покаяние, вырванное силой, да еще за грех, которого ты лично не совершал, не просто ничего не стоит — оно в принципе невозможно. Ни по логическим, ни по человеческим, ни по земным, ни по небесным законам. Реакция на призывы к такому покаянию коротка, как удар, и однозначна, как плевок. Шаг первый — впасть в уничижение и возненавидеть самих себя. Шаг второй — от согнутых спин и понуро склоненных голов — в агрессию. И панцирь от вечного «ты не прав!» — опасная, слепая, глухая вера: «Я прав всегда!».

Покаяние как акт свободной воли — причем акт публичный — продемонстрировал стране актер и режиссер Михаил Козаков. Летом 2002-го он опубликовал автобиографическую исповедь бывшего агента КГБ по кличке Гамлет. Роль эту — не Гамлета, но агента — Козаков играл недолго и, по счастью, бездарно. Никого не заложил, не предал, никому не причинил зла. Самым ответственным из его заданий было, кажется, — переспать с американской журналисткой по имени Колетт Шварценбах. Козаков операцию провалил — Колетт ему отказала. Учитывая, что на дворе стоял конец 50-х и молодой актер был красив, как полубог, поверить в это нелегко. Однако госпожа Шварценбах имела право на вкусовые отклонения, и даже скромный — по западным меркам — объем советской демократии не мог лишить ее свободы сексуального выбора…

Откровения МихМиха вызвали растерянность коллег и гнев его тогдашней супруги. Вместо того чтобы умиляться, окружающие вертели пальцем у виска. Уникальный пример покаяния (не того ли требовали?), говоря прямо, отошел в разряд анекдотов. Апостолов у отчаянного Козакова не нашлось. Но жить ему стало легче. Или: жить как раз стало труднее — просто упал камень с души. Не с коллективной души — с его собственной.

Во многом благодаря фильму Абуладзе понятие покаяния, как и понятие греха, надолго приобрели для нас исключительно политический оттенок. Это моральное извращение действует до сих пор: «хороший человек» и «дурной человек» определяются системой общественных взглядов. Верностью — хотя бы на словах — продвинутым идеалам. Тот же агитпроп, только теперь антисоветский.

Война с мертвецами

«Покаяние» не привело нас к храму. Скорее наоборот — заплутали, сгинули на периферийных тупиковых дорогах. Однако Тенгиз Абуладзе в этом не виноват. Виноваты сами зрители, которые, замирая от сладострастного некрофильского ужаса, проглядели в его картине главное. Поняли ее трагически неверно. До абсурда наоборот.

«Покаяние» трактует как раз о том, сколь опасно ворошить могилы и перетаскивать туда-сюда мертвецов. Война с мертвыми ударяет только по живым. Потревоженное прошлое отбирает у будущего лучших, молодых, праведных, горячих.

Вся сердцевина фильма — с ее избыточной витиеватой символикой — морок, пронесшийся перед глазами калбатони Кетеван. По хронометражу этот морок занимает два часа, а по сути секунды — между известием о смерти Варлама Аравидзе и хрестоматийным вопросом старушки — великой Верико Анджапаридзе — под окном. Как в прелюдии, так и в финале, руки Кети испачканы сладким кремом, а более ничем. Она не занимается трупами — она занимается тортами. Иначе не «Покаяние» стояло бы на афише, а «Месть».

Самое жуткое в этой макабрической, босховской сердцевине — мысль о неотвратимости мести. О неотвратимости ее для мстящего. Ты вынужден исполнить то, чему сам же противишься, что перпендикулярно твоей природе и гадко душе. Суд над Варламом может привести только к гибели его внука. Ни в чем не повинного, раздавленного чужой виной. Месть — это путь к приумножению горя.

Да и по-простому, по-человечески: внук, отрекающийся от деда, сын, выкидывающий на помойку тело отца, — есть здесь что-то павлико-морозовское. На то и даны нам родные люди, чтобы прощать и понимать вопреки всему…

Кстати, юного Торнике Аравидзе должен был играть актер Герман Кобахидзе. Но в 1983-м он оказался среди захватчиков, пытавшихся угнать из Тбилиси в Турцию самолет. Расстреляли всех, кроме новобрачной супруги Кобахидзе… «Покаяние» началось с крови. С крови и предшествовавшей ей глупости, как ни кощунственно звучит. Эта цепочка срабатывает в жизни без перебоев: недомыслие — трагедия.

Внук диктатора достался в итоге актеру Мерабу Нинидзе. Потом Мераб уехал в Австрию. А совсем недавно снялся в фильме Алексея Германа-младшего «Бумажный солдат». Тоже — о нашем прошлом.

Чужое горе

С историей надо обращаться бережно — словно с тортом из кремовых башенок с марципановыми крестами. Вот о чем фильм «Покаяние» — если пересматривать его спустя два с лишним десятилетия после премьеры. Справедливость — вещь относительная. Плачет на телеэкране отставной полковник: жить негде, жить не на что, страна отвернулась, отслужил и выброшен на свалку — не хуже трупа из «Покаяния»… Кто должен извиняться перед ним — власть нынешняя? Разумеется. А еще? Борис Ельцин — гарант развала армии? Михаил Горбачев — инициатор будущего развала? Брежнев? Сталин? Ленин? Николай II, который — одному Богу известно — покаялся ли в бездарном управлении империей?..

Обратной исторической перспективе положен единственный предел — полное отсутствие фактов. Пустыня, где даже мифу вырасти не из чего. До этого рубежа — ищи виноватых сколько влезет. История усеяна виноватыми, как лес грибами после теплого дождя…

Так что же: вместо войны — благостное замирение? Стертая память? Клавиша Escape? Львы возлягут рядом с агнцами, жертвы оправдают собственных палачей? Преступники уйдут безнаказанными — покой дороже?

В фильме Абуладзе есть сцена, абсолютно реалистическая. Будто на экране не «Покаяние», а «Холодное лето 53-го». Мама и девочка, Нино и Кети, в грязи, под дождем ищут имя Сандро Баратели на скользких бревнах. Так подавали иногда весточку сосланные без права переписки. Если, конечно, формулировка не означала расстрел…

«Покаяние» можно смотреть спокойно — разгадывая символы, вскрывая второе, третье, пятое дно. Аудитория «Покаяния» — эстеты и философы. Однако сцена с бревнами пробивает обшивку у любого философа. Все прочее — с «холодным носом», это — с покрасневшими глазами.

В чем смысл покаяния? В изменении жизни. В чем корень греха? В неумении сострадать чужой боли. А значит, главный свой фильм Абуладзе снимал не зря. Зачем нужно кино, если зритель не плачет?
Страна, способная плакать, спасется. Только бы это не потерять.

ИНТЕРНЕТ-ОПРОС ИЗВЕСТИЙ и KM.RU

Последние 20 лет Россию постоянно призывают в чем-нибудь покаяться. Что нам отвечать?

Да, свои ошибки надо уметь признавать: 10%
Нет, вся страна не может быть виноватой: 8%
Пусть сначала покаются все те, кто виноват перед Россией: 27%
Если нам в чем и каяться, так в том, что позволили развалить СССР: 55%

В опросе приняли участие 4458 человек

Результаты других опросов смотрите и

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *