Дневник блокадного Ленинграда

Дневник врача
Клавдия Наумовна во время блокады Ленинграда работала врачом терапевтом. Как и многие другие вела дневник, писала его в форме писем к своему сыну. Сына эвакуировали до блокады, а она не успела уехать. Первые записи появляются в декабре 1941-го, последние — в декабре 1942-го, когда мать добивается разрешения поехать к сыну. К сожалению, информации о дальнейшей ее судьбе не нашел.
18.12.41 …Теперь все ходят пешком, потому что трамваи не ходят. Ходят по улицам Ленинграда унылые, голодные, какие-то обтрепанные люди, и если говорят, то только об одном — о еде. Ленинград, Лесенька, голодает. Ведь почти 4 месяца мы в блокаде. Нет подвоза продуктов, нет топлива. Электростанция, несмотря на все ухищрения сволочей-гитлеровцев, уцелела, но запасы так незначительны, что электрическим светом почти пользоваться нельзя… Дома почти не отапливались в этом году. Нашу надстройку до вчерашнего дня топили, а сегодня уже не топят. Нечем. Итак, ленинградцы имеют основную триаду: холод, голод и темноту. А Вяча (отчим мальчика.— «О») добавляет: «И обстрелы». И можно еще добавить: и грязь, и вшей, и болезни, и смерть. Люди мрут как мухи. От истощения. Мы с Вячей как военные карточек не получаем, но в городе служащие и иждивенцы получают по 125 г хлеба в день, а рабочие по 250 г. Но какой это хлеб? В нем 30 процентов целлюлозы, 10 процентов дуранды (жмыха) и еще чего-то и немного муки. Он не имеет вкуса хлеба, и после него очень болит желудок. Кроме того, по карточкам до сих пор дают немножко сахару, масла и круп и какую-то микроскопическую дозу мяса. Всех продуктов при обычном питании хватило бы дней на 5-8, а потому люди теперь так истощены. Ты не думай, сыночек, что ленинградцы ропщут. Нет, они знают, что доставка даже этих продуктов стоит неимоверных усилий, но ведь от этого не легче. Умирать ведь никому не хочется. Мы, детка, питаемся в госпитале, и наш рацион примерно такой. Утром немножечко черных макарон, кусочек сахара и 50 г хлеба. В обед — суп (часто очень плохой) и на второе — либо снова немножко черных макарон, либо каша, иногда кусочек копченой колбасы, мяса и 100 г хлеба. А в ужин снова макароны или каша и 100 г хлеба. Есть чай, но сахару не дают. Скромный рацион, как видишь, но роскошный по сравнению с тем, как едят в городе…
…Уже несколько дней идет наступление почти на всех фронтах, и мы надеемся, что и на нашем фронте скоро дела изменятся. Если блокада через недели две кончится, то все-таки большинство ленинградцев выживет, а если это будет длиться еще месяца два, то большинство умрет.

23.12.41 Сыночек, поздравляю тебя с днем твоего рождения. В очень необычной обстановке встречаем мы с тобой сегодня этот день. Надеюсь, что будущее твое рождение мы будем праздновать все вместе, и обязательно с папой…
А я, сыночек, работаю сейчас по новой специальности — терапевтом. Стало поступать много очень истощенных больных, и вот пришлось переключиться. Если бы ты только знал, какие ужасные картины приходится наблюдать! Это не люди, это скелеты, обтянутые сухой, ужасного цвета кожей. Сознание у них неясное, какая-то тупость и придурковатость. И полное отсутствие сил. Сегодня я такого приняла, он пришел на собственных ногах, а через два часа умер. И в городе очень много людей умирает от голода. Сегодня моя приятельница-врач хоронила своего отца, также умершего от истощения. Она рассказывает, что на кладбище и вокруг него делаются страшные вещи — все ведут и везут мертвецов. В чем попало, большинство без гробов, просто привязанные к саночкам. Тут же возле кладбища их сваливают прямо в снег, так как некому копать могилы, а у самих сил нет. Для военных роют на кладбищах братские могилы, а гражданское население устраивается как может, или, вернее, никак не устраивается. Этих картин из времен блокады Ленинграда не забыть никогда. Прости, что в день твоего рождения, мой золотой мальчик, я пишу такие грустные вещи, но я знаю, что когда эта тетрадь попадет к тебе, все это время уже будет позади и, может быть, тебе будет интересно знать, как мы жили…

30.12.41 Ну вот видишь, лапочка, как долго я тебе не писала. Все некогда было. По вечерам у нас в комнате так холодно, что писать просто невозможно. Особых новостей за эту неделю нет. Все ждем, когда будет прорвана блокада Ленинграда, и тогда нам, наверное, станет легче жить. А пока холодно и очень часто темно. Если бы ты, лапочка, видел, как я одета, ты бы не узнал своей достаточно изящной и нарядной мамочки: на мне 3 кофточки, две пары трико, суконное платье, халат, а сверху — ватник и большущие валенки. Интересно, Вяча никогда на ночь не раздевается. Но все же мы живем лучше, чем многие в Ленинграде. А купаюсь я почти аккуратно 1-2 раза в неделю. Белье до сих пор нам стирали, и я его часто меняла. Да, одна приятная новость: в городе гражданскому населению прибавили хлеба. Служащие и иждивенцы получают теперь 200 г в день, а рабочие — 350. Мы же до сих пор получаем 300. Но мы, родной, до сих пор не голодали…

Я за эту неделю днем два раза выходила гулять по 45 минут. Хорошо погулять, когда не стреляют! Но картины, которые видишь по дороге, не очень радуют глаз: медленно бродят очень закутанные люди, трамваи почти не ходят. Говорю «почти», потому что нет-нет да вдруг неожиданно и в неожиданном месте пойдет неожиданный номер трамвая. Почти постоянно видишь, как на саночках везут покойников в гробах и без гробов, одетых очень прилично и кое-как. То тут, то там разбирают деревянные лари, заборы и уносят доски для топлива. Цифры ежедневной смертности по Ленинграду ужасающие — от 3 до 7 тысяч, говорил наш политрук…
Ну вот, а завтра будем встречать Новый год. Неважно, как встречать, а важно, каким он будет. Будем надеяться, что лучше 1941-го…

6.01.42 Здравствуй, родной! Ну давай поговорим! Так хотелось бы это сделать в прямом смысле слова. Очень уж я по тебе, мой мальчик, соскучилась. И по последним письмам чувствуется, что и ты, родной, заскучал. Мне приятно читать твои подробные и умненькие письма, но еще больше хочется видеть тебя и говорить с тобой. Когда? Не скоро, очень не скоро. Все принимает затяжной характер. А я уже начинаю уставать. Плохо сплю, а когда встаю, снова хочу спать. Нет прежней живости и нет сил. Работать стало труднее — из-за количества и качества больных, с одной стороны, а с другой, чувствую, что начинаю выдыхаться. Больных у меня около ста человек, все истощенные, голодные, злые. Всего мало: и еды, и белья, и даже воды. И только вшей много. Теперь очень часто и подолгу нет воды, нет света. А больные не перестают требовать «добавочки», чаю, соли, воды, одеял, тепла и так далее. И так все это надоело, что сказать не могу. Кажется, поставь им достаточно еды и питья — и никакого доктора им не нужно, поправятся в два счета… Кстати, и наше питание стало намного хуже. Сегодняшнее меню: в завтрак — немножко жидкой гречневой каши без жира, чаю не было (нет воды), в обед — суп из каких-то зеленых листьев без жиринки. Какого вкуса, не знаю, не пробовала. На второе — гороховая каша. Ужин: жидкая перловая каша. На день — 300 г хлеба, очень плохого. Очень скучное меню, не правда ли?..
…Вчера и сегодня очень близко слышалась артиллерийская стрельба. Говорят, много снарядов попало на Петроградскую сторону…

20.01.42 …Никто ни о чем другом не думает и не говорит, как только о еде и смерти. Кстати, с последней сдружились, она не производит обычного впечатления. Сестра в госпитале приходит и говорит: «Как бы мне отпроситься, у меня умерли бабушка, дедушка и сестрица». Потом приехала с кладбища и рассказывает, какие теперь похороны: «Все кладбище уставлено штабелями голых покойников, мы и своих положили». А тетя Дуня эпически спокойно рассказывает: «А вот вчера двое покойников были привязаны к саночкам, а сегодня вот валяются, а саночки из-под них взяли»…

22.02.42 …В Ленинграде почти все по-прежнему. Через пять дней — 6 месяцев блокады. Что будет дальше, сказать трудно. Но начали усиленно говорить о необходимости наведения чистоты в квартирах и дворах. Что творится на улицах Ленинграда — это уму непостижимо. Наш домик обложен испражнениями со всех сторон. И так всюду. В каждой квартире выделена одна комната, в которой вместе с буржуйкой ютятся все обитатели квартиры. Копоть, грязь ужасающая! Тетя Роза живет в одной комнате с семьей брата — 3 человека. Очень стеснена. В комнате темно, грязно, и она никак не напоминает светлый, чистый кабинет. Между прочим, в той семье есть мальчик 13 с половиной лет. Он почти просвечивается, бледность его лица переходит в желтизну. Мы с ним разговорились. «Мы получаем 1100 граммов хлеба,— говорит он,— но это очень мало. Мне всегда хочется кушать, даже после еды». За завтраком он расплакался. Оказалось, плакал он потому, что отец его съел на один кусочек хлеба больше, чем он… А вот еще картинка из цикла «отцы и дети». Розина приятельница, врач, придя домой, застала такую картину: ее 15-летний сын бил по голове своего отца за то, что тот съел лишний блинчик. А другой врач из муфты своей жены украл ее дневной рацион хлеба.
Патологоанатом профессор Д. говорит, что печень человека, умершего от истощения, очень невкусна, но, будучи смешанной с мозгами, она очень вкусна. Откуда он знает???
Он же утверждает, что случаи продажи человеческого мяса участились. Один его друг пригласил его якобы на ужин, угостил на славу на второй день после смерти своей жены…

Тюшенька, я многократно собиралась тебе написать о Хасане, но все как-то не выходило. Нет больше чудесного Хасана, съели его. Его все время очень берегли, ни за что на улицу не выпускали, но вот однажды вечером он все-таки выскочил и уже больше не вернулся… О том, что едят котов, и даже своих котов, говорят совершенно открыто. А вот лаборантка больницы Куйбышева съела 12 крыс (подопытных). Увидев ужас на лице слушающего, она говорит: «Я им сделала много реакций и совершенно убеждена, что они были здоровы». Должно быть, и моих морских свинок съели…

Март 42-го. В последние дни несколько раз выходила гулять. Вчера был чудесный солнечный день, но ужасно выглядели лица ленинградцев: бледные, зеленоватые какие-то, изможденные и все старые. Даже молодые — и те кажутся старыми. Но все же улица уже не та. Почти не видно трупов, люди не такие уже инертные. И самое радостное, что видела в эти дни,— ребят, катающихся на коньках, и даже одного на лыжах. За всю зиму это было впервые. Я даже остановилась и посмотрела им вслед. Ах, как приятно видеть возвращающуюся жизнь! А один мальчик лет семи шел бодро, и в руках у него был большой кусок белого пирога. Все встречные смотрели на него и улыбались. Начинают встречаться улыбающиеся лица. Все живут надеждами, что прорыв блокады — это дело дней…

01.05.42 …Мне хочется, детка, перечислить тебе продукты, которые население получило к 1 Мая: сахар — 200 г, селедка — 200 г, чай — 25 г, крупы — 200 г, водки — 250, пива — 0,5 л, сухих фруктов — 150 г. Дети, кроме того, получили по 50 г какао с молоком, конечно, не получив пива и водки. Рабочие — всего побольше, граммов на 200. Хлеба дали 300 г, рабочим — 500. Наше сегодняшнее меню. Завтрак: 50 г масла, 50 г сыра, 130 г макарон и 1 стакан кофе. Обед — овощной суп, 2 котлетки мясные и отварной рис. На третье — каша, 100 г. Ужин: немножко отварной сушеной картошки и по два блинчика с рисом. Если бы нас все время так кормили, мы снова стали бы толстыми. В обычные дни — голодновато. Вяча очень здорово похудел — потерял килограммов 20. Я вешу 61 кило, потеряла, следовательно, 8 кило. Это на общем фоне совсем немного.

15.05.42 Тюшенька, если бы ты вдруг сейчас очутился в Ленинграде, он показался бы тебе ужасающим: почти весь город, все дома, все окна — без стекол, иные забиты фанерой, досками, иные так и стоят с разнообразными узорами разбитых стекол, во многих окнах нет рам. Много разрушенных бомбами домов, во многих домах зияют дыры от снарядов разной величины, есть много обгоревших домов (пожары от буржуек), есть много домов, разобранных на дрова. Мало похож Ленинград сегодняшнего дня на Ленинград, который ты знал, но мне сегодня (я ездила к нам в клинику) он показался очень красивым. Представить себе только, что эти голодные, опухшие женщины Ленинграда сумели его почистить, ведь он был весь — сплошь уборная. Теперь улицы чистенькие, пробивается травка в садах и на траншеях, по главным магистралям ходят трамваи, и сердце радуется, глядя на все это. В этом действительно есть что-то героическое…
…Вчера обсуждали с Вячей сроки возможного окончания войны. Он говорит — середина ноября 1942 года, а я думаю — весна 43-го. Дожить бы только!

15.06.42 Лапочка, родненький, наконец получила от тебя открыточку. Очень рада, что ты здоров и настроение у тебя бодрое. Теперь от всех приходят письма, только от тебя нет, родной. Это всегда так: чем более страстно ждешь, тем реже приходят письма. Но я верю, что и письма придут, и тебя самого, родной, я еще увижу! Вот папу мы уже, наверное, не дождемся. Как это больно произносить! Если бы только знал, родной…
Мы живем по-прежнему. Днем частые обстрелы… У меня какая-то новая, странная реакция на эти обстрелы и бомбежки. Я стала почти совершенно спокойна, как-то внутренне сурово-спокойна…
…А жизнь течет, я бы сказала, бьет ключом по сравнению с зимой. Люди чистые, стали одеваться в хорошие платья. Ходят трамваи, магазины потихоньку открываются. У парфюмерных магазинов стоят очереди — это в Ленинград привезли духи. Правда, флакончик стоит 120 рублей, но люди покупают, и мне купили. Я очень обрадовалась. Я так люблю духи! Я надушусь, и мне кажется, что я сыта, что я только вернулась из театра, с концерта или из кафе. В особенности это относится к духам «Красная Москва». Передо мной действительно проносится Москва… Но люди стали злы. Так ругаются в трамваях, так ненавидят друг друга.

22.06.42 Сегодня год, как началась война. Тяжелый и страшный год! Ждали, что сегодня начнутся большие бои под Ленинградом, но пока (сейчас 18 часов) наша жизнь течет обычно. В 13 часов был здоровенный обстрел в течение часа. Все кончилось для нас, к счастью, благополучно…

23.11.42 …Почти год назад я писала, что, если через две недели блокада кончится, будет не так много жертв, но если это протянется два месяца, то это будет страшно. И вот прошел почти год. Но это действительно было страшно. Как можно было продолжать работать и жить при этом потоке смерти и ужаса? А вот работали же. Большую часть зимы в госпитале было темно, холодно и грязно. Воды не было. Изредка не было чаю. Обед запаздывал. А больные все прибывали и прибывали. Страшные, истощенные, отечные, голодные. Я помню, как долго-долго не было света. Больных в отделении было 370 человек вместо 250. Лежали в коридорах, на носилках, на полу. Во всем отделении было три коптилки. Пищу раздавали в темноте, ели в темноте. Больные друг у друга крали пищу, пользуясь темнотой. Сестры были инертны, вялы, безразличны ко всему. В особенности помню одну. На ней было надето неимоверное количество одежды, валенки, варежки, и она с тупым безразличным лицом сидела за столом и жевала резинку. Добиться от нее интереса к окружающему было невозможно. Больные стонали, больные звали, они лежали в своих собственных испражнениях, а она тупо жевала резинку. А Вера и Нина были активны, они подмывали больных, стирали им в холодной воде грязные кальсоны. Мы с Верой делали обход: я смотрела больных, а она писала. Попишет, бывало, с полчаса и скажет: «Клавдия Наумовна, я больше не могу, пальцы ручку не держат». Тогда я садилась писать. Перчатки и варежки не спасали, и через короткое время я снова передавала ручку ей. И так мы работали, и так мы пытались помочь больным.

Я помню, какое было счастье, когда больным стали выдавать дополнительный паек N 1 и N 2. Это был кусочек шоколада, омлет, кофе и еще что-то. Как постепенно эти живые мертвецы стали оживать. Но очень большие мужчины все-таки умирали. А некоторые умирали по собственной глупости — все продавали. Умер у меня один повар. У него на все была установлена такса: каша — 30 рублей, кусочек шоколада — 25 рублей и так далее. А когда он умер, у него под подушкой нашли 1600 рублей, и не знали даже, куда их отослать…

15.12.42 Страшный обстрел Невского произошел пару дней тому назад. Два с половиной часа без передышки сыпались снаряды на Невский, Литейный, улицу Жуковского и вообще в том районе. Крики и стоны стояли по всему Невскому. Было много убитых и раненых. «Скорая помощь» во время обстрела не выезжает. Наш врач попал в эту кутерьму, перевязывал раненых в каком-то домоуправлении. Было жутко. Вот и сейчас чудно играет радио, а где-то очень близко рвутся снаряды. Стоит большого труда заставить себя сидеть за столом. Вообще все последние дни гады обстреливают Ленинград. Хоть бы скорее их прогнали…

31.12.42 Снова канун Нового года. По-прежнему Ленинград в блокаде. Все по-прежнему, но все по-другому. В прошлом году было холодно, темно и очень голодно. А сегодня светло, тепло и сытно. И кроме того, в прошлом году не было никаких надежд на свидание с сыном, а теперь есть, и довольно реальные. Так что все к лучшему в этом лучшем из миров, а вернее, в этом чудном и чистом теперь Ленинграде… Итак, за новый, хороший победный год!.. Все. Скоро Лесик из моих рук получит мой дневник.

Отдельная благодарность представителям архивов, музеев и издательств за помощь в публикации дневников: Сергею Курносову, директору Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда (Санкт-Петербург), Ирине Муравьёвой, заведующей научно-выставочным отделом Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда (Санкт-Петербург), Владимиру Тарадину, директору Центрального архива историко-политических документов (Санкт-Петербург), Андрею Сорокину, директору Российского государственного архива социально-политической истории (Москва), Валерии Каграмановой, главному хранителю Музея современной истории России (Москва), Виктории Кохендерфер, главному хранителю фондов музея-заповедника «Сталинградская битва» (Волгоград), Ларисе Турилиной, директору Государственного архива Брянской области (Брянск), Белле Курковой, заместителю главного редактора студии «Культура» ГТРК «Санкт-Петербург», Александру Жикаренцеву, главному редактору филиала ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус» в Санкт-Петербурге, Леониду Амирханову, генеральному директору издательства «Остров» (Санкт-Петербург), Михаилу Сапего, генеральному директору издательства «Красный матрос» (Санкт-Петербург), Сергею Николаеву, генеральному директору издательства «Алгоритм» (Москва), Павлу Полину, историку, составителю серий «На обочине войны» и «Свитки из пепла: свидетельства о Катастрофе» (Москва), Сергею Глезерову, журналисту и исследователю, автору книги «Блокада глазами очевидцев» (Санкт-Петербург), Валентину Верховцеву (Архангельск), Наталье Адамович-Шувагиной (Минск, Белоруссия), Даниилу Гранину (Санкт-Петербург).

Наши слова признательности родным, и близким детей войны за их бережное отношение к дневникам и предоставленную нам возможность их напечатать: Нине Тихомировой (Будапешт, Венгрия), Инне Черноморской (Санкт-Петербург), Андрею Вассоевичу (Санкт-Петербург), Татьяне Мусиной (Москва), Марине Борисенко (Москва), Людмиле Полежаевой (Апатиты), Ольге Барановой (Брянск), Юрию Андрееву (Санкт-Петербург), Ирине Новиковой (Санкт-Петербург).

В книге огромное количество дневников тех, кто не дожил до наших дней и не смог увидеть этот том. Вечная им память!

Я из детства ушел не как все, А шагнул через пламя взрыва… В молодом серебристом овсе Мина мягкую землю взрыла. Вновь засеяли землю весной, От дождей оплыла воронка… Трудно вырасти из ребенка, Искалеченного войной.

Глеб Еремеев

Глава первая. ЛЕНИНГРАД: БЛОКАДА

Дети. Блок ада

Маленький мальчик рисует. Ему 3 года, поэтому рисунок – много-много каракуль и завитков по краям, а в центре – небольшой овал. «Что же ты нарисовал?» – спрашивает его воспитательница. «Это война, вот и всё. А посередине – белая булка. Больше я ничего не знаю», – отвечает малыш.

Рисунок датирован 23 мая 1942 года. Имя мальчика – Саша Игнатьев. Он один из 400 тысяч детей, что остались в Ленинграде после 8 сентября 1941 года, когда кольцо блокады окончательно замкнулось. 900 дней спустя, когда части РККА прорвали наконец блокаду, стало известно, что в живых из 400 тысяч детишек осталось менее половины.

В одном из садиков блокадного Ленинграда работала воспитательница Валентина Козловская. На её попечении находились малыши 3-4 лет. Шла зима 1943 года. Воспитательница из лоскутков, тряпочек и пакли сшила кота. Он стал всеобщим любимцем – при звуках воздушной тревоги ребята в первую очередь заботились о коте. В бомбоубежище нести его доверяли самым послушным или самым слабеньким. Одним из таких стал Игорёк Хицун. Осколок фашистской бомбы раздробил ему голень. А он не чувствовал боли и не вполне понимал, что произошло: «Няня, нянечка, а скоро мне пришьют ножку? Ведь так быстро сшили целого кота!»

В самую страшную зиму, 1942-1943 годов, всё было гораздо мрачнее. Многим казалось, что они попали в преисподнюю. «У нас сто детей, – вспоминала сестра-воспитательница дошкольного детского дома №38. – Они часами сидят молча и без движения. Злятся, плачут и скандалят, когда видят улыбку. Больно было видеть детей за столом, как они ели. Хлеб крошили на микроскопические кусочки и прятали их в спичечные коробки. Хлеб дети могли оставлять как самую лакомую пищу и наслаждались тем, что кусочек хлеба ели часами, рассматривая его, словно какую-нибудь диковину».

Были и светлые стороны. Ленинградцы вспоминают циркового артиста Ивана Наркевича. Он по инвалидности не попал на фронт. Зато умудрился сохранить двух дрессированных собачек и с апреля 1942 года начал обход детских садов и школ. И малыши забывали, что «бабушку увезли на саночках мёртвую», что «когда бомбят, очень страшно».

Малыши забывали. Им это даже нужно. Но тех, кто говорит, что Ленинград надо было сдать немцам, простить нельзя. В память о детях, умиравших с голоду и видевших гибель родителей.

Дневник Тани Савичевой

Жила до войны на 2-й линии Васильевского острова, в доме 13/6, семья Савичевых – большая, дружная и уже с поломанной судьбой. Дети нэпмана, «лишенца», бывшего владельца булочной-кондитерской и маленького кинотеатра, Савичевы-младшие не имели права ни поступать в институты, ни вступать в комсомол. Но жили и радовались. Кроху Таню, пока та была младенцем, клали по вечерам в бельевую корзину, ставили под абажуром на стол и собирались вокруг. Что осталось от всей семьи после блокады Ленинграда? Танин блокнот. Самый короткий дневник в этой книге.

Ни восклицательных знаков. Ни даже точек. И только чёрные буквы алфавита на обрезе записной книжки, которые – каждая – стали памятником её семье. Старшей сестре Жене – на букву «Ж», – которая, умирая на руках у другой сестры, Нины, очень просила достать гроб, редкость по тем временам, – «иначе земля попадёт в глаза». Бабушке – на букву «В», – которая перед смертью наказывала как можно дольше её не хоронить… и получать по её карточке хлеб. Памятником брату Лёке, двум дядям и маме, ушедшей самой последней. После того как «Савичевы умерли», 11-летняя Таня положила в палехскую шкатулку венчальные свечи со свадьбы родителей и записную книжку сестры Нины, в которой та рисовала свои чертежи, а потом сама Таня вела хронику гибели семьи и, осиротевшая и истощённая, отправилась к дальней родственнице тете Дусе. Тётя Дуся вскоре отдала девочку в детский дом, который затем эвакуировали в Горьковскую, ныне Нижегородскую область, в село Шатки, где Таня угасала ещё несколько месяцев: костный туберкулёз, дистрофия, цинга.

Таня так и не узнала, что Савичевы умерли не все, что Нина, чьим химическим карандашом для подводки глаз она написала 41-ю строку своей короткой повести, и брат Михаил, эвакуированные, выжили. Что сестра, вернувшись в освобождённый город, нашла у тёти Дуси палехскую шкатулку и передала блокнот в музей. Не узнала, что её имя звучало на Нюрнбергском процессе и стало символом Ленинградской блокады. Не узнала, что Эдита Пьеха спела «Балладу о Тане Савичевой», что астрономы назвали в её честь малую планету № 2127 – TANYA, что люди высекли её строки в граните…

Листая страницы прошлого

Блокадные дневники

Настоящая публикация имеет целью ознакомить читателя с отдельными свидетельствами, характеризующими первый год блокады, из дневников участников обороны Ленинграда, хранящихся в фондах Центрального государственного архива историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Далеко не все жители блокадного города имели возможность, да и желание, в суровых условиях войны и блокады вести свой дневник. Дошедшие до нас свидетельства представляют собой огромную ценность для понимания обстановки, чувств и мыслей защитников Ленинграда, для восстановления тех деталей событийного ряда, о которых невозможно узнать из документов официального характера. Наиболее крупное собрание дневниковых записей, сохранившихся в ЦГАИПД СПб, находится в архивном фонде № 4000 – фонд Института истории партии Ленинградского обкома КПСС. Дневники стали собираться институтом еще в годы Великой Отечественной войны и поступили на хранение в бывший партийный архив вместе с рукописным фондом института. Представленные в публикации дневники были отобраны нами в результате случайной выборки. Среди авторов дневниковых записей школьники, учителя, архитекторы, инженерно-технические работники и директора заводов.

Значительный интерес представляет хранящийся в фонде рукописный дневник Елены Владимировны Мухиной, ученицы ленинградской школы № 30. Дневниковые записи начинаются за месяц до начала войны и охватывают период с 22 мая 1941 г. по 25 мая 1942 г. В 2011 г. дневник был опубликован полностью и приобрел большую известность не только в России, но и за рубежом (см.: «Сохрани мою печальную историю…». Блокадный дневник Лены Мухиной. СПб., 2011). Лена Мухина родилась в 1924 г. в Уфе, с начала 1930-х гг. проживала в Ленинграде. В первый блокадный год потеряла приемную мать, которая умерла в феврале 1942 г., осталась одна. В начале июня 1942 г. – эвакуирована из города. Ее дневниковые записи отличает насыщенность описываемых событий, скрупулезность фиксации разнообразных деталей блокадного быта, своих ощущений, эмоций, переживаний. Здесь и чувство гордости от осознания себя «ленинградцем», испытываемое Леной в первые дни блокады, и тяжесть переносимого голода осени 1941 г. Строки дневника сохранили для нас не только факты, но и самые важные мечтания, надежды ленинградской школьницы блокадного города.

Блокада Ленинграда нашла отражение и в дневнике ученицы 8 класса 221-й средней школы Куйбышевского района Ленинграда Майи Александровны Бубновой. Дневник представляет собой машинописную копию. Записи охватывают период с 1 октября 1941 г. по 10 сентября 1943 г. Майя родилась в 1925 г., в 1940 г. принята в члены ВЛКСМ. Отец девочки — Александр Петрович Бубнов, член ВКП(б), инспектор Отдела рабочего снабжения (ОРСа) Управления Октябрьской железной дороги. Строки, записанные Майей, освещают тяжелые месяцы блокады, переживаемые школьницей, рассказывают о трудностях быта, питании, о перебоях в снабжении водой, хлебом, о любви к своему городу. Ярко, эмоционально, часто весьма подробно.

В фонде сохранились и дневники школьных учителей. Одним из них является рукописный дневник учителя истории 10-й средней школы Свердловского района Ленинграда Александры Николаевны Мироновой (его машинописная копия также хранится в архиве. См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 69). Дневниковые записи охватывают период с 15 июня 1941 г. по 1 июля 1944 г. В конце дневника имеется автобиография автора строк: родилась в 1901 г. в Ярославской губернии, в 1926 г. поступила в трикотажную мастерскую, работала там до 1931 г., затем окончила рабочий факультет при институте им. А.И. Герцена. В 1934 г. поступила в институт им. А.И. Герцена на исторический факультет. С 1938 г. работала в 10-й школе Свердловского района учителем истории.

На страницах дневника нашла отражение обычная жизнь обычной учительницы, ставшая примером блокадного подвига. Мобилизация на рытье траншей, дежурство в госпитале, работа в школах № 6 и № 10. В декабре 1941 г. 6-я школа превратилась в пункт сосредоточения детей сирот (ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 71. Л. 13 об.). Александра Николаевна собирала осиротевших детей, заботилась о них. Награждена медалью «За оборону Ленинграда». В дневнике имеется запись от 22 июня 1943 г.: «Получаем медаль „За оборону Ленинграда». <…> Этот день на всю жизнь останется у меня в памяти. Поздравление моих милых шалунов я никогда не забуду» (ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 71. Л. 28 об. – 29).

Автором следующего дневника является еще один учитель истории, Ксения Владимировна Ползикова-Рубец. Родилась в 1889 г. До начала войны Ксения Владимировна работала учителем истории в 1-й Образцовой средней школе Октябрьского района Ленинграда и одновременно руководила работой со школьниками в Государственном Эрмитаже. Перед началом войны школа была перенумерована в 232-ю. В июне 1941 г. в здании школы был развернут военный госпиталь, часть учителей переведена в 239-ю школу. Наряду с занятиями со школьниками в блокадном городе, автор дневника заведовала учебной частью 239-й средней школы, в летние месяцы руководила трудовым летним лагерем школы, была донором. В ЦГАИПД СПб хранится машинописная копия дневника, записи которого охватывают период с 31 декабря 1941 г. по 31 декабря 1942 г.

(Ксения Владимировна является автором книги «Они учились в Ленинграде: Дневник учительницы» (М.-Л., 1948). Собственно дневник Ползиковой-Рубец насчитывает несколько тетрадей большого и малого формата. Хранится также в фондах отдела рукописей Российской национальной библиотеки. Текст записей всех тетрадей, сведенный в единое целое, опубликован. См.: К.В. Ползикова-Рубец. Дневник учителя блокадной школы (1941-1946). СПб., 2000. О блокадных дневниках педагогов и школьников в фондах ЦГАИПД СПб см. подробнее: Лебедева Н.Б. Блокадные дневники педагогов и школьников // Вторая мировая война: взгляд через 50 лет. Материалы конференции. Ч. 2. СПб., 1997.)

В ЦГАИПД СПб хранится машинописная копия дневника ленинградского архитектора Эсфири Густавовны Левиной. Родилась в Петербурге в 1908 г., окончила Ленинградский архитектурный институт, работала в Средней Азии, в проектных организациях Ленинграда. В начале Великой Отечественной войны занималась маскировкой восточного сектора Ленинградского фронта. С 1942 г. – архитектор Архитектурно-планировочного управления (АПУ) Ленгорисполкома. Дневниковые записи охватывают период с 12 января 1942 г. по 23 июля 1944 г. Записи отличает четкий, сжатый, но одновременно невероятно насыщенный подробностями стиль автора. Читая дневник, мы видим многочисленные психологические зарисовки, описания внешнего вида людей, одежды, особенно дамской. Уже в первой записи дневника автор пишет: «Мои глаза, моя память, как фотопластинки, фиксируют все с предельной, ожесточенной ясностью. Знать, помнить, вынести» (ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 57. Л. 1 а).

(В 2008 г. дневник был опубликован по тексту 2-го экземпляра машинописной копии, переданной Ленинградским партийным архивом (ЦГАИПД СПб) в 1963 г. в Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории РАН: Левина Э.Г. Дневник. 12 января 1942 – 23 июля 1944 гг. // Человек в блокаде: новые свидетельства: Сб. ст. СПб., 2008. С. 145-213.)

Сквозь подавляющее количество дневниковых записей, как, впрочем, и других источников личного происхождения блокадного периода, проходит тема голода и обеспечения продовольствием и питанием. Дневник начальника Планового отдела и главного диспетчера завода Радиотехнических изделий (РТИ) Георгия Михайловича Кока в этой связи представляет особый интерес. Автор небольшого по формату дневника, сохранившегося в рукописном виде, на протяжении декабря 1941 г. – января 1942 г. с особой тщательностью делал регулярные записи об имевшемся меню, о приобретении еды на базаре, с указанием цен, ассортимента, условий заключения «сделок». В частности, автор записал о факте приобретения им «сахарной земли», ставшей, наряду с дурандой, символом тяжелого блокадного времени.

Значительную ценность представляет дневник, на страницах которого нашли отражение события, связанные с блокадной судьбой старейшего кабельного завода России, одного из крупнейших предприятий электропромышленности сильных токов Советского Союза – завода «Севкабель». Автор дневника – директор завода Алексей Корнильевич Козловский. Дневниковые записи охватывают период с 21 июня 1941 г. по 21 апреля 1942 г. Дневник представляет собой машинописный текст, заверенный автором. После 28 января 1942 г. в ведении дневника имеется значительный перерыв вплоть до 4 апреля 1942 г. Автор так объясняет отсутствие записей: «Было совершенно прекратил записи. Тяжело писать все об одном и том же, да к тому страшном» (ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 46. Л. 26 об.). Завод располагался по адресу: Кожевенная линия, д. 40 (Васильевский остров). В начале войны оказался среди оставшихся в Ленинграде промышленных предприятий и перешел на выпуск военно-полевых средств связи, продукции для нужд ленинградского фронта.

______

Из дневника ленинградской школьницы Лены Мухиной

11 сентября 1941 г.

Я совсем уже измучилась. 5-ая тревога продолжалась час с четвертью. Не прошло и 5-ти минут, как снова В.Т. Уже 6-ая. Я теперь не раздеваю пальто. Грохочут раскаты дальнобойного орудия.

Настали тяжелые дни. И вот в эти-то дни как я горда, что я ленинградец. На нас смотрит весь дружественный нам мир. За нами следит вся страна. К нам на помощь, на помощь ленинградцам, готовы прийти тысячи и миллионы советских граждан.

Впереди еще столько трудностей, лишений, борьбы! Но немецкий сапог не вступит на наши улицы. Только когда умрет последний ленинградец, враг вступит в наш город. Но ведь и враг не бесчислен. Наши нервы напряжены, нервы врага тоже. Враг раньше нас обессилит. Так должно быть, и так будет.

Как приятно слышать, когда горнист играет отбой. Ведь этот звук трубы да «Интернационал» в 11 часов – это и вся «музыка», которую мы слышим. Давно уже по радио не слышно ни песни, ни музыки. Только последние известия, передача для молодежи (вместо хроники) и изредка передача для старших школьников.

А все больше разные подбадривающие внушительные статьи. Смысл все один и тот же: «Впереди тяжелые испытания и жертвы, но победа будет за нами. Мы не одни. С нами вся страна, с нами весь цивилизованный мир. Все следят за нами, все уверены в нашей победе. Ленинградец, собери все свои силы. Не позволь запятнать славное имя нашего города.

Рвутся фугасы, трясется земля.

Зарево красное, словно заря.

Злися, гадюка, бесись, но не взять,

Город родной мой тебе не отнять.

Вражья ракета встревожила тьму.

Мы за все это отплатим ему.

Земли советские кровь залила.

Гитлер за это заплатит сполна.

Рушатся здания, стекла звенят.

Летчики с свастикой город бомбят.

Наших зениток снаряды поют.

Сбросив свой груз, фашисты бегут.

Утра рассвет над домами стоял.

Раненый город тревожно молчит.

Трудятся люди, сил не жалея,

Чтоб его раны закрыть поскорее.

Город, тебя разрушает бандит.

Злобою лютой к тебе он горит.

Но не увидеть врагу никогда

Улиц широких, прямых как стрела.

Город, носящий имя вождя,

Город великий, творенье Петра.

Все как один желаньем горят,

Чтобы тебя отстоять, Ленинград.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 72. Л. 40 об. – 41.

16 ноября 1941 г.

(в тексте дневника ошибочно — «16.X»)

<…> 150 грамм хлеба нам явно не хватает*. Ака** утром покупает себе и мне хлеба, и я до школы почти все съедаю и целый день сижу без хлеба. Прям не знаю, как и быть, может быть, лучше поступать так: через день в школьной столовой брать второе на 50 грамм по крупяной карточке и в тот же день хлеба не брать, а в другой день питаться 300 граммами хлеба. Надо будет попробовать. А вообще, самочувствие неважное. Все время внутри чего-то сосет. Скоро, 21-ого этого месяца, у меня день рождения, мне исполнится 17 лет. Как-нибудь отпраздную, хорошо, что это первый день третьей декады, так что конфеты будут обязательно. Как хочется поесть.

Когда после войны опять наступит равновесие и можно будет все купить, я куплю кило черного хлеба, кило пряников, пол-литра хлопкового масла. Раскрошу хлеб и пряники, оболью обильно маслом и хорошенько все это разотру и перемешаю, потом возьму столовую ложку и буду наслаждаться, наемся до отвала. Потом мы с мамой напекем*** разных пирожков, с мясом, с картошкой, с капустой, с тертой морковью. И потом мы с мамой нажарим картошки и будем кушать румяную, шипящую картошку прямо с огня. И мы будем кушать ушки со сметаной и пельмени, и макароны с томатом и с жареным луком, и горячий белый, с хрустящей корочкой батон, намазанный сливочным маслом, с колбасой или сыром, причем обязательно большой кусок колбасы, чтобы зубы так и утопали во всем этом при откусывании. <…> Боже мой, мы так будем кушать, что самим станет страшно. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 72. Л. 50-51.

*150 грамм хлеба нам явно не хватает. – 13 ноября 1941 г. произошло очередное снижение нормы выдачи хлеба. Служащие, иждивенцы и дети до 12 лет стали получать по 150 г хлеба. Ежедневная норма снабжения рабочих и ИТР составила 300 г.

** Ака – Розалия Карловна (Азалия Константиновна) Крумс-Штраус. Проживала в одной комнате с Леной Мухиной.

*** напекем – сохранена орфография автора.

Из дневника школьницы Майи Бубновой

19 декабря 1941 г.

Приходил папа. От Кировского завода пешком шел, так как трамваи не ходили. Пришел радостный, говорит, что они начали готовиться к пуску завода. А в среду, позавчера, пришел и сказал, что позавтракал жареными воробушками. С сегодняшнего дня у них снято казарменное положение. 24 декабря 1941 г. должен пойти завод; правда, хлеб будут смешивать с какой-то древесиной, древесной массой, но все же имеется перспектива.

Ленинградцы мечтают дотянуть до нового года, а там хлеба прибавят. На фронте дела-то двигаются. Освободили бы Северную дорогу, так ленинградцы в тысячу раз успешнее бы работали, помогали фронту.

20 декабря 1941 г.

Как ни старается Ленинград скрывать свои раны, подчас приходится признавать неумолимую силу голода. Люди борются с ним настойчиво, со слезами горькой обиды, со злобой и упорством, стараясь заглушить его, мешающего жить, работать, бороться. И жутко то, что нечем помочь друг другу. Слабые гибнут, гибнут и гибнут, а остающие в живых отчаянно хватаются за малейшую возможность выдержать борьбу и не превратиться в жертву, напрягают последние усилия.

Дайте нам немножко жизни и мы выдержим, победим, победим и отомстим за наших погибших товарищей, отомстим за все страдания и мучения, уничтожим тех, кто принес с собой этот ужас и страдания, а уничтожив их, мы построим то, что они разрушили, построим больше, лучше, прекраснее.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 16. Л. 8.

25 декабря 1941 г.

Какое счастье! Прибавили хлеба. Вместо 125 г в день, теперь получаем 200 г. Как поднялось настроение, прямо люди воспрянули. А то жутко становилось: кругом один за другим умирали, а рядом – кандидаты туда же.

Последние силы напрягаешь, чтобы не скапутиться. И вот радость! Радость! Теперь хоть понемножку будут вливать в нас жизнь. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 16. Л. 9 об.

27 января 1942 г.

Все прелести к вашим услугам! За водой ходим к дыре на мостовой против Пассажа. Там, видимо, пожарный колодец, что ли, — и черпаешь ковшиком, да еще сначала в очереди постоишь, а потом еле отдерешь вмерзшие ноги. Пока несешь воду домой, она и замерзнет. На хлебозаводы подачи воды нет, и хлеб полностью не выпекают. Воду хлебозаводы достают с большим трудом. В результате мы сегодня будем без куска хлеба, а другие – со вчерашнего дня. В нашей булочной вторые сутки хлеба нет. Мы доварили последнюю муку. Выпили кофе и спать.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 16. Л. 14.

Из дневника учителя истории А.Н. Мироновой

25 октября 1941 г.

Взяла шить перчатки-варежки для фронта.

С 1 ноября назначена учителем в 6-ю школу, т.к. 14-я школа занята под госпиталь. Занимаюсь с ребятами 5-6-7 классов. Больше занимаемся в газоубежище. Прекрасные мальчики 7 класса – моя пожарная дружина. Ночуем часто в школе, хотя можно истопить кабинет директора, мальчики с большим удовольствием остаются.

6 ноября 1941 г.

Кроме того, кто остается, получали по стакану киселя или по тарелке супа, это очень привлекало мальчиков.

Вечер при коптилочке. Сидим я и 5 мальчиков. Всех их занимает один вопрос. Будет ли говорить тов. Сталин вечером сегодня или утром завтра. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 71. Л. 11 об. – 12.

29 декабря 1941 г.

Дети ничем не интересуются, ничего не говорят. Кроме вопроса: «Скоро ли мы будем кушать?» – ничего не спрашивали. В 5 часов дня нашла мальчика в духовке в кухне, плакал, кричал, не хотел выходить, – здесь тепло.

В январе 1942 г.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 71. Л. 14 об. — 15.

Из дневника К. В. Ползиковой-Рубец

26 апреля 1942 г.

<…> Мне рассказывали, что умер один старик, он был до некоторой степени причастен к искусству. Среди его вещей нашли им сделанную медаль с надписью «Я жил в Ленинграде в 1942 г.». Быть может, после войны и следовало бы такую медаль дать всем ленинградцам*.

И еще: я бы на каком-либо красивом месте в городе или в одном из парков поставила бы памятник всем тем, кто умер во время блокады, и на камне бы высекла цифру смертности. <…>

30 апреля 1942 г.

<…> Школа волнуется вопросом о детском питании. Я плохо еще разбираюсь в вопросах программы «повторительных классов». РОНО вызывает каждую минуту директора и сыплет экстренными заседаниями, как из рога изобилия. Фактически очень трудно работать. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 94. Л. 54.

* Отметим, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 декабря 1942 г. была учреждена медаль «За оборону Ленинграда», которой награждались все участники обороны Ленинграда. Вручение медали началось 3 июня 1943 г. Подробнее о ее создании см.: Григорьев В.С. «За оборону Ленинграда»: история медали. СПб., 1993. В 1989 г. решением Ленгорисполкома № 5 от 23 января учреждён Знак «Жителю блокадного Ленинграда», вручаемый прожившим не менее четырёх месяцев в Ленинграде в период блокады.

1 мая 1942 г.

Так устала вчера, так болели ноги, и так плохо спала предшествующую ночь благодаря уханию снарядов, что сегодня крепко спала, а, говорят, была сильная пальба. В 6 часов радио (а вчера засыпали под бой кремлевских курантов, теперь это так редко слышно и так приятно). Слышу чью-то речь. По стилю – Сталин. Так оно и оказалось. В 7 часов прослушала ее хорошо. Стало бодрее. Замаячил конец войны.

До 9 часов лежу. День чудный, теплый, весенний. Как бы радовала такая погода в день демонстрации!

Одеваю осеннее пальто, шляпу – чувствую себя прежним прилично одетым человеком. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 94. Л. 55.

Все залито солнцем, красные флаги <…>. И с этой картиной веселого солнечного мая плохо вяжутся жуткие свидетельства бомбежек и обстрелов – разбитые дома. Каждый такой дом нас убеждает в том, насколько мы ежеминутно близки к смерти. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 94. Л. 55 – 55 об.

Из дневника архитектора Э.Г. Левиной

3 февраля 1942 г.

Опять стояла в очереди, получила 1210 г сахара, в том числе 300 г по моей карточке, прикрепленной в другом месте, что дома воспринято, как большая победа при малой затрате энергии (стояла с 7.30 до 12.30).

Психология очереди: завидуют передним и желают им всяческих бед, чтобы ушли из очереди, – немножко презирают задних. Образуются симпатии и антипатии, идут на маленькие хитрости, помогая «своим», следят, чтобы то же не делали остальные. Система номерков, проверки, слежки.

Я заготавливаю дома сотню номерков и раздаю их на улице до открытия магазина, обеспечивая себе место в первой сотне. Каждый час – проверка, – находятся конкуренты, они тоже приходят с номерками – происходят споры, чьи номерки настоящие. В общем, публика сдержана, ничем не разжалобишь – когда одна говорит, что дома умирает муж и лежат распухшие дети, другая отвечает, что ее муж уже умер, а из 3-х детей умерло двое. От чего сдержанность – русское долготерпение, дисциплинированность или надежда? <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 57. Л. 6.

14 марта 1942 г.

Мороз -26 °. Слушали «Сильву»* – у артистов пар валит, кордебалет в рейтузах, но стараются не халтурить. Еще один вид трудового героизма и без всяких кавычек. Сильно доходят лирические, особенно сентиментальные места спектакля; очевидно иммунитет, который выработался у нас по отношению к драматическим ситуациям реальности, не распространяется на искусство.

16 марта 1942 г.

Одна из сил, двигающих мной сейчас, – острое желание видеть все до конца – на себя смотришь со стороны – «выживешь или нет?». Как лягушка на столе препаратора – сама лягушка, сама препаратор. Защитная реакция – не переживать, не реагировать, только действовать. <…>

* Слушали «Сильву» – имеется в виду постановка Театра музыкальной комедии, единственного театра проработавшего всю блокаду в городе.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 57. Л. 14.

21 мая 1942 г.

Колорит города меняется ежедневно. Сегодня тонкое кружево первой зелени, плакаты об огородах: «Каждый ленинградец должен вырастить свой огород», лопаты, лейки, очереди за семенами. Строгая последовательность заранее объявляемых выдач продуктов, много «лечебных» столовых, много различных видов «котлового довольствия». Обстрелы, но на местах поражения немедленно появляются аварийно-восстановительные бригады – героическая армия МПВО. На подоконниках, на стульях сидят старушки, торгуют различным скарбом. <…> Люди расслоились – среди сумрачных теней все больше мытых, нарядных живых людей.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 57. Л. 22.

Из дневниковых записей Г. М. Кока

19-21 декабря 1941 г.

Меню: 19-20: блины из маиса

21: мясн суп на рис отв, тушеная говядина.

20 на базаре: говядина I сорт, ок. 300 гр. – 80 руб. (= хлеб)

cахарная земля – б банка – 20 р. <…>

Сах земля – настоящая черная земля, пропитавшаяся жженым сахаром при пожаре Бадаевских складов. Бойкая молодая баба с двумя девчонками (одна кассир, другая – для рекламы: «ой, покупайте, как вкусно, только переварить») без перерыва отпускали из огромного ведра баночки (конс типа 0,5 кг) по 10 руб. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 48. Л. 16 об. — 17.

Из дневника А. К. Козловского

23 сентября 1941 г.

<…> Столько нужно решить больших вопросов. На ближайшую неделю одним из неотложных ставлю на разрешение вопрос об увеличении скоростей ряда станков и сокращение простоев оборудования. Это позволит увеличить выпуск продукции. <…>

1 октября 1941 г.

Кривая выпуска спецпродукции все возрастает. Не прекращающиеся налеты вражеской авиации и обстрелы города с артиллерии не сломили дух ленинградцев. Это хорошо видно по поведению работников завода. Исключая отдельные единицы, персонал держит себя мужественно. Снижение норм питания также стойко переносится ленинградцами. <…>

Сегодня было пять налетов на город. Сброшено много бомб. С начала войны уже 180 В.Т. Пережил Ленинград. Да! Тут нужна стойкость. А если прибавить, что почти каждый день город обстреливается из артиллерии, то и подавно ленинградцы – золотой народ. <…>.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 46. Л. 16 об. — 17.

6 ноября 1941 г.

Артиллерия с утра бьет по городу. Враг задался целью свою злобу бессилия выместить ленинградцам в канун великого праздника. Напрасно! Это не действует. Ленинградцы так привыкли к обстрелам, что обходят места обстрела и продолжают свое дело.

Как хотелось бы праздник встретить вместе с семьей. У меня даже пол-литра вина есть. Получил на карточку. Обстановка суровая.

7 ноября 1941 г.

Город проснулся под звуки канонады. Наша тяжелая артиллерия шлет ответные гостинцы немчуре. Как не сурова обстановка, но город выглядит скромно по-праздничному. Вчера проведены традиционные торжественные заседания. Вся страна слушала речь вождя. Через кольцо блокады эта речь в Ленинграде звучала, как призывный набат к победе. Ленинград живет вместе со всей страной. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 46. Л. 20 об.

11 декабря 1941 г.

В городе нет почти электроэнергии. Сегодня остановился и наш завод. Остановилось трамвайное движение. Работают только бытовые и пищевые предприятия. Мобилизуются все резервы топлива. Зиму нужно продержаться. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 46. Л. 22.

13 декабря 1941 г.

Сегодня всеобщее ликование у ленинградцев. Советское Информбюро сообщило о поражении немцев под Москвой. Удар, поистине, сокрушающий. Вот это по-русски. Гитлеру подготовлена участь Наполеона.

Трудно передать чувства ленинградцев. Они, как-то выпрямились, помолодели, посвежели. Чувствуется в разговорах гордость за родную Красную армию. Ленинградцы преисполнены верой в скорое освобождение. Ни холод, ни голод (125 и 250 граммов хлеба) не сломили мужества и стойкости этих людей. Молча взрослые и дети переносят поистине небывалые лишения. Такой народ всегда победит!

22 декабря 1941 г.

Полгода, как идет величайшая в истории битва. Сколько за это время пережито, и дети стали «взрослыми». Сколько досталось бед и лишений на долю ленинградцев. Голод и лишения начинают сказываться. Резко повысилась смертность в городе, особенно среди взрослого мужского населения. На заводе пришлось открыть морг. Как правило, умерших на заводе приходится хоронить за счет завода. Родственники уклоняются от похорон. Авиация противника заметно ослабила свою деятельность. <…>

1 января 1942 г.

Новый 1942 год. Весь русский народ встречал его как год грядущих побед над коварным врагом. <…>

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 46. Л. 22 об. – 23.

18 января 1942 г.

Больше двух недель проболел. Обычная ленинградская болезнь – дистрофия или, как назвал ее посетивший меня врач Свердловской больницы, – фронтовая болезнь.

Ноги и сейчас опухшие; плохо работает сердце; тяжело ходить. – Это при моей постоянной подвижности! Главврач Шенкман приказывает лежать – не могу!

За время болезни много заботы проявил Глотов. Ездил в горком к Лазутину* с просьбой помочь мне едой немножечко. Конечно, отказал. Поступил как настоящий порядочный чиновник.

Помогли старые сослуживцы Добронравин Л.А. и Лычев П.П., навестили меня и привезли около килограмма овсяной крупы и немножечко конинки. Прямо спасение. Бабушка неделю варила овсянку и понемножку подкармливала. Пожалуй, это и помогло мне сегодня встать. Что дальше будет, не знаю <…>.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 46. Л. 24.

* Лазутин П.Г. – секретарь Ленинградского горкома ВКП(б) по пищевой промышленности.

25 января 1942 г.

Сегодня самый черный день для Ленинграда за время блокады. Прекратилась подача электроэнергии, нет воды – водопровод не работает; прекратилась связь. У меня пока работает только смольнинский телефон.

Мороз – 28 °. Начались аварии в водопроводной и канализационной сети завода; тоже и в городе. Проезжал по Васильевскому и Петроградской стороне, во многих местах вода залила улицу (прорвало трубы); трамваи стоят среди улицы. На заводе нет плит. Переключаемся на времянки; все силы (правда, слабенькие) брошены на спасение завода и оборудования. Люди голодные, но работают. Это когда-то был выходной день, ведь сегодня воскресенье.

Раздаем понемножку людям льняное масло, приготовленное для технологических нужд.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 46. Л. 25 — 25 об.

5 апреля 1942 г.

Ночь была беспокойная. Враг дважды налетал на город. Тревога длилась первый раз 1 ч. 35 мин., второй раз 1 ч. 10 мин. Сбросил много фугасных бомб. У соседей разрушен угловой дом. Видимо, метил в заводскую котельную.

Дух у людей крепкий. Заметно стали поправляться. На заводе организован стационар для дистрофиков, а дистрофики все. Понемножку откармливаемся.

Город очищается. Похоже, что жизнь опять закипит. Почти все верят в это.

ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 46. Л. 27.

Как Ленин запустил культурную революцию

В своей статье вождь пролетариата указывает на всеобщую неграмотность и необходимость развития народного образования. Главный упор он предлагает сделать на учителях, решить проблему коммуникации между городом и деревней. Статья широко обсуждалась в обществе и была горячо поддержана работниками просвещения. Бухарин считал, что в ней Ленин провозгласил начало культурной революции. Вскоре была организована комиссия, которая на основе плана, описанного в «Страничках из дневника», начала работу по совершенствованию системы народного образования.

СТРАНИЧКИ ИЗ ДНЕВНИКА

Вышедшая на днях работа о грамотности населения России по данным переписи 1920 года («Грамотность в России», Москва, 1922 г., Центральное статистическое управление, Отдел статистики народного образования) составляет очень важное явление.

Привожу ниже таблицу грамотности населения России за 1897 и 1920 гг., заимствованную из этой работы:

В то время, как мы болтали о пролетарской культуре и о соотношении ее с буржуазной культурой, факты преподносят нам цифры, показывающие, что даже и с буржуазной культурой дела обстоят у нас очень слабо. Оказалось, что, как и следовало ожидать, от всеобщей грамотности мы отстали еще очень сильно, и даже прогресс наш по сравнению с царскими временами (1897 годом) оказался слишком медленным.

Это служит грозным предостережением и упреком по адресу тех, кто витал и витает в эмпиреях «пролетарской культуры». Это показывает, сколько еще настоятельной черновой работы предстоит нам сделать, чтобы достигнуть уровня обыкновенного цивилизованного государства Западной Европы. Это показывает далее, какая уйма работы предстоит нам теперь для того, чтобы на почве наших пролетарских завоеваний достигнуть действительно сколько-нибудь культурного уровня.

Надо, чтобы мы не ограничивались этим бесспорным, но слишком теоретическим положением. Надо, чтобы при ближайшем пересмотре нашего квартального бюджета мы взялись за дело и практически. Конечно, в первую голову должны быть сокращены расходы не Наркомпроса, а расходы других ведомств, с тем, чтобы освобожденные суммы были обращены на нужды Наркомпроса. Не надо скаредничать с увеличением выдачи хлеба учителям в такой год, как нынешний, когда мы сравнительно сносно им обеспечены.

Работа, которая ведется теперь в области народного образования, вообще говоря, не может быть названа слишком узкой. Делается очень немало для того, чтобы сдвинуть с места старое учительство, чтобы привлечь его к новым задачам, заинтересовать его новой постановкой вопросов педагогики, заинтересовать в таких вопросах, как вопрос религиозный.

Но мы не делаем главного. Мы не заботимся или далеко не достаточно заботимся о том, чтобы поставить народного учителя на ту высоту, без которой и речи быть не может ни о какой культуре: ни о пролетарской, ни даже о буржуазной. Речь должна идти о той полуазиатской бескультурности, из которой мы не выбрались до сих пор и не можем выбраться без серьезных усилий, хотя имеем возможность выбраться, потому что нигде народные массы не заинтересованы так настоящей культурой, как у нас; нигде вопросы этой культуры не ставятся так глубоко и так последовательно, как у нас; нигде, ни в одной стране, государственная власть не находится в руках рабочего класса, который в массе своей прекрасно понимает недостатки своей, не скажу культурности, а скажу грамотности; нигде он не готов приносить и не приносит таких жертв для улучшения своего положения в этом отношении, как у нас.

У нас делается еще слишком мало, безмерно мало для того, чтобы передвинуть весь наш государственный бюджет в сторону удовлетворения в первую голову потребностей первоначального народного образования. Даже в Наркомпросе у нас сплошь и рядом можно найти безобразно раздутые штаты какого-нибудь Госиздата вне всяких забот о том, что на первом месте должно стоять попечение государства не об издательстве, а о том, чтобы было кому читать, чтобы было большее число способных читать, чтобы был больше политический размах издательства в будущей России. На технические вопросы, вроде вопроса об издательстве, мы все еще по старой (скверной) привычке уделяем много больше времени и сил, чем на общеполитический вопрос о народной грамотности.

Если взять Главпрофобр, то и тут, мы уверены, можно найти много и много лишнего, раздутого ведомственным интересом, не приноровленного к потребностям широкого народного образования. Далеко не все в Главпрофобре оправдывается законным желанием поднять сначала и придать практическое направление образованию нашей фабрично-заводской молодежи. Если просмотреть внимательно штаты Главпрофобра, в них многое и многое окажется вздутым и фиктивным с этой точки зрения, подлежащим закрытию. В пролетарско-крестьянском государстве много и много еще можно сэкономить и должно сэкономить для развития народной грамотности ценою закрытия всяких либо игрушек наполовину барского типа, либо учреждений, без которых нам еще можно и долго будет можно и должно обойтись при том состоянии народной грамотности, о которой говорит статистика.

Народный учитель должен у нас быть поставлен на такую высоту, на которой он никогда не стоял и не стоит и не может стоять в буржуазном обществе.

Это — истина, не требующая доказательств. К этому положению дел мы должны идти систематической, неуклонной, настойчивой работой и над его духовным подъемом, и над его всесторонней подготовкой к его действительно высокому званию и, главное, главное и главное — над поднятием его материального положения.

Надо систематически усилить работу по организации народных учителей, чтобы сделать их из опоры буржуазного строя, которой они являются до сих пор во всех, без исключения, капиталистических странах, опорой советского строя, чтобы отвлечь через них крестьянство от союза с буржуазией, и привлечь их к союзу с пролетариатом.

Кратко отмечаю, что особую роль для этого должны играть систематические поездки в деревню, которые, впрочем, у нас уже проводятся и которые должны быть развиты планомерно. На такие меры, как эти поездки, не жалко давать деньги, которые сплошь и рядом мы бросаем зря на относящийся почти целиком к старой исторической эпохе государственный аппарат.

Я собирал материалы к моей несостоявшейся речи на съезде Советов в декабре 1922 года о шефстве рабочих городских поселений над жителями деревень. Некоторые материалы об этом доставил мне тов. Ходоровский, и я ставлю эту тему на разработку перед товарищами теперь, раз сам я не успел разработать ее и предать через съезд Советов гласности.

Тут основной политический вопрос — в отношении города к деревне, который имеет решающее значение для всей нашей революции. В то время, как буржуазное государство систематически направляет все усилия на то, чтобы отуплять рабочих города, подгоняя для этой цели всю издаваемую на счет государства, на счет царских и на счет буржуазных партий литературу, мы можем и должны употребить нашу власть на то, чтобы действительно сделать из городского рабочего проводника коммунистических идей в среду сельского пролетариата.

Я сказал «коммунистических» и спешу оговориться, боясь вызвать недоразумение или быть слишком прямолинейно понятым. Никоим образом нельзя понимать это так, будто мы должны нести сразу чисто и узкокоммунистические идеи в деревню. До тех пор, пока у нас в деревне нет материальной основы для коммунизма, до тех пор это будет, можно сказать, вредно, это будет, можно сказать, гибельно для коммунизма.

Нет. Начать следует с того, чтобы установить общение между городом и деревней, отнюдь не задаваясь предвзятой целью внедрить в деревню коммунизм. Такая цель не может быть сейчас достигнута. Такая цель несвоевременна. Постановка такой цели принесет вред делу вместо пользы.

Но установить общение между рабочими города и работниками деревни, установить между ними ту форму товарищества, которая между ними может быть легко создана, — это наша обязанность, это одна из основных задач рабочего класса, стоящего у власти. Для этого необходимо основать ряд объединений (партийных, профессиональных, частных) из фабрично-заводских рабочих, которые ставили бы себе систематической целью помогать деревне в ее культурном развитии.

Удастся ли «расписать» все городские ячейки по всем деревенским для того, чтобы каждая рабочая ячейка, «приписанная» к соответствующей деревенской, систематически заботилась о всякой оказии, о всяком случае, чтобы удовлетворить ту или иную культурную потребность своей соячейки? Или удастся изыскать другие формы связи? Я здесь ограничиваюсь только постановкой вопроса, чтобы обратить на него внимание товарищей, чтобы указать на имеющийся опыт Западной Сибири (на этот опыт мне указал тов. Ходоровский) и чтобы выставить во всем объеме эту гигантскую всемирно-историческую культурную задачу.

Мы не делаем почти ничего для деревни помимо нашего официального бюджета или помимо наших официальных сношений. Правда, культурные сношения города с деревней принимают у нас само собой и принимают неизбежно иной характер. Город давал деревне при капитализме то, что ее развращало политически, экономически, нравственно, физически и т. п. Город у нас само собой начинает давать деревне прямо обратное. Но все это делается именно само собою, стихийно, и все это может быть усилено (а затем и увеличено во сто крат) внесением сознания, планомерности и систематичности в этой работе.

Мы только тогда начнем двигаться вперед (а тогда мы начнем наверняка двигаться во сто крат быстрее), когда подвергнем изучению этот вопрос, будем основывать всевозможные объединения рабочих — избегая всемерно их бюрократизации — для того, чтобы поставить этот вопрос, обсудить его и претворить его в дело.

Блокадный дневник Вали Мироновой: как считали картошку и мечтали выжить

Материал подготовлен Пушкинским ИА>>

Две тонкие тетради в линеечку, исписанные фиолетовыми чернилами, разрушающийся от ветхости корешок скреплен полосой полиэтилена. Это дневник 17-летней ленинградки Вали Мироновой. Вырвавшись из блокадного Ленинграда по знаменитой «дороге жизни» через Ладогу, Валентина Васильевна (в замужестве — Крыжова) не вернулась в родной город, сейчас она живет в подмосковном Пушкине.

В честь 71-й годовщины полного снятия блокады Ленинграда корреспондент РИАМО перелистал страницы дневника блокадницы.

Лепешки на машинном масле

Валя начала вести дневник 23 октября 1941 года, но практически сразу же на пару месяцев забросила. Регулярные записи в дневнике начинаются только с декабря 1941-го, с начала первой, самой страшной блокадной зимы.

«16 января. Сегодня мама взяла увольнительную, т.к. сообщили, что умер дядя Митя Калабин, и мы решили сходить к ним. С утра натаскали воды с тетей Ирой, она так промерзла – стояла в очереди за хлебом больше 3-х часов. У Калабиных – настоящая могила, чтобы описать не хватит слов. Уж у тети Кати плохо, а здесь не знаю, как и сказать. Дядя Митя умер 6 января, а похоронили 15-го. За мякину отдали 1кг хлеба и 150 руб. деньгами. Хоронили его в Новой Деревне, дядя Леня достал гроб. Шура лежит уже 5-й день, не может подняться: такая стала худая, тощая. Бабушка тоже лежит, Дима тоже не может с места сдвинуться. Только Клава бродит. Они уже на третью квартиру перебираются, а сейчас живут в малюсенькой комнатушке. В большой комнате вылетели все стекла от артиллерийского снаряда. В комнатке адский холод. Дров нет, воды нет, света нет и есть нечего. Клава выкупила хлеб за 18 января. Поели хлеба да разогрели в печке кипятку, сломали скамейку и сожгли. В комнате жуткая грязь, я им перемыла посуду, у них она, видно, недели две не была мыта да закоптела от коптилки. Клава поджарила лепешек на машинном масле из муки, которую получила за крупу. Столярный клей уже весь съели. Мама бабушке дала сахару и взяла для нее постирать жакетку. От них ушли в 3 часа. На Лиговке были в 5 часов. Я сходила за водой, мама разогревала поесть, покушали тоже и отправились к тете Кате. Я по пути зашла на станцию за ужином, на ужин была пшенная каша, я ее снесла маме. В магазинах ничего нет, но говорят, что скоро все выдадут. Все дороги, говорят, заполнены обозами и эшелонами с продуктами. Ждем, когда кончится перерегистрация карточек, наверно что-нибудь будет лучше, ведь недаром выступал сам Попков (председатель исполкома Ленгорсовета – ред.) и сказал, что самые тяжелые дни позади остались. Но пока что улучшения нет. Скоро ли?»

Не скоро… Блокада продлится еще два года. В январе 1942-го ты этого еще не знаешь. Тем-то и отличаются дневники от мемуаров, оперирующих уже завершенными событиями, отношение к которым, по прошествии лет, у автора могло неоднократно измениться под влиянием идеологии, укоренившихся мнений и штампов.

Екатерина Катукова: о муже-герое, танках и битве за Москву>>

«Хочется жить, работать, любить»

«17 января. Встала сегодня рано, маму собрала на работу, она свезла картошку. Я после нее сразу же ушла тоже. Сегодня Андрей уходит в военкомат. Неужели на фронт? Это значит, что тете Кате (матери Андрея – ред.) смерть. Она его ночью кормила, где-то достала картошки. Утром завтракала лапшу, правда, недоваренную и без масла. В обед были щи жидкие, но белые и без масла, на второе сарделька с пшенной кашей, все съела. В 4 часа позвонили маме: оказывается, в магазине есть пшено и без очереди! Я попросила Тамару подежурить, а сама побежала. Мама очень замерзла. Я выкупила пшено, и вместо 225 г. свешали 275 г. Мама пошла на Верейскую. Завтра она выходная… Сегодня разговаривала с Володей Алухиным, и он из достоверных источников сообщил, что смертность в январе месяце 18 тыс. в день, а в декабре была 9 тыс. в день, а в ноябре – 9 тыс. в день. Мы подсчитали, что в среднем за 2,5 месяца умерло от голода 675 тыс. чел., а ведь смертность с каждым днем увеличивается. Сколько еще погибло в Ленинграде от бомбежки, от снарядов, да еще около 1 млн взято на фронт и 1 млн эвакуировано. В общем, в городе осталось меньше половины населения. На кладбищах могилы не копают, а взрывают и в ямы так штабелями и складывают покойников. На улице покойников много, и все больше босиком, сапоги снимают. Все больше мужчины мрут… Вот сейчас можно всевозможные вещи купить, а легче всего сменять. И меняют большую часть на дуранду (жмых), овес, масло, хлеб и т. д. Погода вчера была хорошая, а сегодня опять морозит здорово. Сегодня немного радостнее, прибавили хлеба во многих военных частях, госпиталях, яслях. Наверно с 21-го и нам прибавят. Сегодня мама мне сказала, что я не только похудела, но и начала стареть. Неужели моя молодость пройдет так быстро, в таких жутких условиях? Мне еще так хочется жить, работать в пользу человечества, любить. Хочется видеть счастливую жизнь, видеть Колю, Лелю, а главное маму, не гнущуюся под тяжестью труда, а отдыхающую и поджидающую своих детей дома, в тепле и с сытным обедом. Она это давным-давно заслужила, и в ее года нужно уже как можно меньше переживать. А все получается наоборот… Ужин снесла домой (пшенная каша). Дома покушали, мама легла спать, а я читала «Милый друг» Мопассана. Вечером, идя с работы, зашла в магазин, где прикреплена тетя Катя, там было пшено без очереди. А они и не знали, я им выкупила, и сейчас они варят кашу и суп, вспоминают Андрея».

Не менее трети Валиного дневника посвящено пище, процессам ее добывания, приготовления. То же самое можно найти в блокадных дневниках других ленинградцев. Постоянное недоедание, голод вынуждали людей постоянно думать о еде.

«18 января. Проспала до половины двенадцатого, вернее пролежала. Ночью очень плохо спалось, во-первых, жестко, во-вторых, было холодно, а в-третьих, снилась всякая ерунда. Покушали с мамой, а потом я с тетей Ирой натаскала воды и дров. В 3-м часу сходила за обедом, был рассольник – одна вода – и гречневая каша с сардельками (60 г). Снесла домой, покушали. Мама все время заставляет меня плакать: сама ест очень плохо, все пичкает меня, а я ее, она капризничает и пьет много воды. Собирались на Лиговку, но я решила лучше не ходить, т. к. она еле бродит и дома-то. Заставила съесть суп и кашу с сарделькой, она сначала не хотела есть вообще. Сбегала за хлебом и в 5 ч ушла на станцию, с Тамарой сходили в душ – вымылись замечательно. После душа взяла ужин – гречневую кашу и подогрела на плите и пожарила хлеба с солью. Покушала и пошла на дежурство».

Как освобождали Волоколамск: воспоминания танкиста и партизана>>

«Дорога жизни»

И так далее, день за днем – монотонно и страшно. Но Валентине и ее маме повезло. Вот последняя запись из ее дневника:

«9 апреля мы выехали из Ленинграда по «дороге жизни». Машина шла по льду, а вода надо льдом до радиатора машины. За нами 2 машины ушли под лед. В г. Кабоны нас погрузили в товарные «теплушки». При этом дали по 1 кг хлеба, который выпекали в местной пекарне, он был горячим. И еще по порции пшенного супа, в котором были куски свежего сала. У многих начался кровавый понос и заворот кишок. Погибших от этого в Ярославле сняли с поезда… Мы 3 суток ждали, когда нас отправят в восточное направление. И вот, наконец, подогнали два «пульмановских вагона» (товарных), оборудованные нарами и теплушкой. Нас вышло из эшелона около 200 человек. В нашем вагоне разместилось 92 человека. И вот, мы поехали в г. Томск. Ехали до Томска 1 месяц и 10 дней с разными трудностями и даже приключениями. На больших станциях по эвакуационным справкам давали хлеб и обед. Но наши вагоны часто останавливали на разъездах, где мы ничего не могли получить… В Томск мы приехали в мае месяце».

Дневники блокадников зачастую требуют комментариев и пояснений для современных читателей, не знавших войны. Многое из описанного там нам просто не понять.

Например, Валя Миронова пишет: «Сегодня перетаскали картошку, 23 шт. померзло, осталось всего вместе с ними 340 шт». Казалось бы, какой голод? Ведь есть 340 картофелин! Но при встрече Валентина Васильевна объясняет, что это совсем не тот картофель, который мы себе представляем. В конце октября 1941-го на уже убранном картофельном поле на окраине Ленинграда Валя с мамой собрали оставшиеся картофелины, размером чуть больше горошин. Именно эти картофелинки пересчитывала Валя в январе 1942-го.

Все это обязательно надо публиковать, чтобы помнили. Чтобы понимали, что война – это не парады. Война – это кусочек хлеба, поджаренный на машинном масле.

Андрей Воронин

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *