Быков о романе отцы и дети

Дмитрий Быков
Отцы и дети — извечный российский перпендикуляр
Русская литература молода и похожа на подростка, который, по удачному выражению доктора Спока, одержим двумя главными страхами: неужели я такой, как все? И — неужели я НЕ такой, как все? Во всем, что касается формы, русская литература подражательна, намеренно и пародийно вторична, но эту форму, заимствованную у Запада, она наполняет собственным, куда более серьезным и трагическим содержанием. Это похоже на мосластый русский кулак в европейской лайковой перчатке.
Форма романа в стихах взята Пушкиным у Байрона, Петербург Достоевского интонационно и атмосферно больше похож на Лондон Диккенса, чем на Петербург других современников, Некрасова, скажем. «Война и мир» придумана еще в 1856 году и называлась тогда «Декабристы», но как ее писать — Толстой понял в 1862-м, когда вышли «Отверженные», свободный роман-эпопея с суждениями обо всем на свете и с приложением военных карт. Лермонтов ориентируется на Гёте, Островский на Шекспира, чьи сюжеты и страсти словно шваркнуты у него на замоскворецкую перину и даже в замоскворецкую квашню. И лишь Тургенев — которого отчего-то считают в России самым западным из русских классиков — ни на кого не ориентируется, ибо современный западный роман придуман им.
Тургенев привез во Францию русское аристократическое изящество, умение обо всем говорить изящными намеками (воспитанное русской политической цензурой) и отсутствие авторского диктата, то есть волшебную способность оставлять последнее слово за читателем. Флобер за это сознательное пренебрежение авторской волей называл Тургенева poire molle, мягкой грушей, размазней говоря по-русски; но в конце концов он признал, что для писания романов такой характер оптимален.
Этот роман, который выдумал Тургенев, идеально прижился в Европе (да и в Штатах так пишут, хотя там его вытеснил громадный, многослойный, энциклопедический, с библейскими аллюзиями кирпич вроде «Моби Дика», «великий американский роман» Фолкнера, Пинчона, Делилло, Макэлроя, Уоллеса. Однако вот романы Хемингуэя и Фитцджеральда — совершенно тургеневские, поскольку Хемингуэй учился писать в Париже, а Фитцджеральд учился у Хемингуэя. Американцы любят, чтобы всего было много, а европейцы — чтобы все было соразмерно).
Тургеневский роман обладает пятью устойчивыми чертами: он, во-первых, короткий. Лаконизм, гармония формы, принципиальный отказ от теоретических рассусоливаний и психологических копаний — все это у Тургенева от поэтической школы: романы он начал писать в середине пятидесятых, будучи опытным новеллистом и признанным поэтом.
Во-вторых, это роман политический, остроактуальный — что и делает его бессмертным, поскольку в России ни одна социальная проблема веками не снимается с повестки. Во Франции это не совсем так, и потому политические подтексты «Мадам Бовари» или «Карьеры Ругонов» нуждаются сегодня в комментарии, а без них получается не то; но даже плохо разбираясь в реалиях, мы чувствуем, что романы Золя и Мопассана плотно завязаны на актуальный контекст, и эта политическая ангажированность, как огонь под пеплом, подогревает читательский интерес по сию пору.
В-третьих, это роман практически бесфабульный, или, по крайней мере — в отличие от романа-фельетона, от выходивших главами и выпусками романов Дюма и Диккенса, — он удерживает читательское внимание не сюжетной динамикой, а более тонкими аттракторами. В тургеневском романе почти ничего не происходит: в «Отцах и детях» два молодых героя просто проводят лето в ***ской губернии, ссорятся и мирятся с родственниками и соседями, влюбляются, расстаются. Двигателем читательского интереса становится не фабула, а герой — лицо новой эпохи, которое Тургенев с исключительной зоркостью выделяет из череды современников.
В-четвертых, это роман подлинно полифонический, свободный от диктата авторской воли, от назойливого авторского голоса — «люби то-то, то-то, не делай того-то», как пародировал эту назидательность язвительный Пушкин. Бахтин говорил о полифоничности Достоевского, но в текстах Достоевского мы как раз нередко слышим (очень внятно, поскольку он не писал, а диктовал) захлебывающийся авторский говорок, жаркий шепот; слышим даже, когда он закуривает крепкую свою папиросу с турецким табаком или прихлебывает остывший чай. Толстой чем дальше, тем меньше противится собственному желанию расставлять акценты в пространных авторских отступлениях. Тургенев все свои замечания произносит апарт и по второстепенным поводам, многое пряча в подтекст, ничего не говоря прямо; авторская позиция проясняется с помощью намеков, речевых характеристик, деталей, сплетающихся в тонкую и невидимую сеть; пейзажи — как например, в финале «Отцов» — довершают дело. Тургенев восхитительно свободен от назиданий — но кажущаяся амбивалентность авторской позиции никак не означает ее отсутствия. Он всегда твердо знает, что хочет сказать, но предоставляет читателю возможность дорыться до истины самостоятельно.
В-пятых, тургеневский роман почти всегда ироничен, насмешлив, и эта щепоть перца придает его прозе особую, едкую остроту. Без портрета губернатора в «Отцах», без монологов Потугина в «Дыме», без убийственного описания народнического опыта Нежданова в «Нови» (помните, где его напоили и чуть не повязали?) тургеневский роман непредставим. И особую прелесть ему придает этот контраст изящества, сложности — и брутальной, жестокой насмешливости, словно сдержанный и галантный любовник вдруг произнес с непроницаемым лицом желчную, на грани пристойности, эпиграмму. Это сочетание насмешки и трагедии отлично работает, скажем, у Золя в «Накипи», у Мопассана в «Монт-Ориоле», у Монтерлана в «Девушках». А придумал кто? — Тургенев! И чем фельетоннее, актуальнее поводы к этой сатире, тем она оказывается бессмертнее; потому что мы как бы слышим, по-гриновски говоря, «страшный смех дряхлого прошлого», насмешку вечности над нашими страстями.
Именно в силу всех этих особенностей, не столько проясняющих, сколько маскирующих авторскую мысль, роман Тургенева непрост для пересказа и понимания. Ценность его и намерения автора далеко не сводятся к изображению нового социального типа, и изображение этого типа не может быть для Тургенева самоцелью хотя бы уже потому, что в авторской системе ценностей это sine qua non. Без непременного писательского долга улавливать и портретировать новое явление Тургенев бы и за книгу не взялся; зафиксировать появление «новых людей» — задача очеркиста, романиста интересуют более тонкие материи. И конечно, «Отцы и дети» не только о Базарове, иначе роман назывался бы «Нигилист».
Примерно — и, как всегда, не до конца, — представить авторскую позицию и тургеневские намерения мы сможем, если спросим себя: кто в романе получает все бонусы? Проще всего сказать: Аркадий, птенец, который в галки попал, — но будущее Аркадия темно, и они с Катей действительно птенцы. Одинцова? Они с новым мужем, может быть, «доживутся до любви», а пока какое же тут счастье? Счастье было так возможно, но прошло мимо. Все лучшее достается Николаю Петровичу Кирсанову: у него и Фенечка, и Митя, и имение, которое хоть и скрипит на честном слове — но попробуй его реформировать по науке, и оно тотчас рухнет. Все счастье Николая Петровича, pater familias’а, играющего в глуши ***ской губернии на виолончели, — держится на соблюдении трудно формулируемых, интуитивно посягаемых конвенций; на человечности, на непрагматической любви к прекрасному и бесполезному, на деликатности, мягкой насмешливости, любви ко всем. Именно здесь скрытый автопортрет, который у Тургенева есть почти везде (как Шубин в «Накануне»), потому что главная деталь — внебрачный ребенок от крепостной — здесь вполне автобиографична. Сколько бы Тургенев ни уверял, что разделяет все воззрения Базарова, кроме взглядов его на природу и литературу, — это касается теоретических воззрений, а они в жизни, как мы ясно видим из Тургенева, большой роли не играют. Мы любим друг друга не за взгляды, не за убеждения, идейные противники могут быть нежнейшими друзьями — а вот простые человеческие конвенции, обычная, инстинктивная человечность, деликатность души — все это оказывается совершенно необходимым; без этого обречен и самый сильный.
Ведь что, в сущности, является стартовой коллизией романа? В России в силу ее циклического развития каждые пятнадцать-двадцать лет сменяется идеологическая матрица, и каждое следующее поколение оказывается в идеологическом — да и нравственном — перпендикуляре к «отцам». На смену идеалистам сороковых годов приходят разрушители-шестидесятники («Прежде все были гегелисты, а теперь нигилисты», — замечает Павел Петрович, этот славянофильствующий барин с пепельницей-лаптем на столе и ежеутренним какао.) На смену нигилистам являются патриоты-государственники, современники партии Константиновского дворца, птенцы совиного гнезда Победоносцева; вслед за ними приходят революционеры начала века, великие разрушители, которых, в свою очередь, сменят государственники-евразийцы — имперские реваншисты…
Проблема отцов и детей в русской литературе традиционно остра, и не Тургенев ее первым поставил, а Грибоедов, конечно:
ВОТ ТО-ТО, ВСЕ ВЫ ГОРДЕЦЫ!
СПРОСИЛИ БЫ, КАК ДЕЛАЛИ ОТЦЫ?
УЧИЛИСЬ БЫ, НА СТАРШИХ ГЛЯДЯ.
Но Тургенев первым показал, что с ней делать. В условиях, когда историческая неизбежность ставит отцов против детей и заставляет их ни в чем не соглашаться, в стране, где отцы от детей отличаются не только мировоззренчески, но даже антропологически (поскольку замкнутый круг истории проходит через одни и те же неизменные четыре стадии), единственным, что может спасти, оказывается банальная и бессмертная человечность. Трещины в семейном быте надо всячески замазывать любовью, терпимостью, снисхождением — всем, чем в совершенстве обладает Николай Петрович. У Павла Петровича этого меньше, у Аркадия еще меньше, он стесняется этих сантиментов; у Базарова их нет вовсе. И поэтому Базаров — которому не о чем разговаривать с матерью, который отвечает бегством на недвусмысленный любовный призыв Одинцовой, которому так физически трудно с другими людьми — погибает. Поэтому он «фигура сильная, до половины выросшая из земли и все-таки погибающая». И поэтому же погиб гениальный юноша Писарев, увидевший в Базарове самого себя — и точно так же погибший в самом начале своего блистательного поприща. Да, правительство постаралось, но и без правительства ему было никак не выжить: реалисты, как они себя называли, не придают значения всем этим финтифлюшкам вроде поэзии, милосердия, нежности — а только благодаря этому и можно жить.
«Отцы и дети» — роман о беспощадном устройстве России, в которой каждое следующее поколение оказывается врагом предыдущего и каждая новая эпоха отрицает следующую. В такие времена человеку не остается ничего, кроме истинно тургеневских душевных свойств: умения разговаривать подтекстами, договариваться, терпеть. Надо не читать «Stoff und Kraft» — эта книга годится для благополучных немцев, — а играть на виолончели. Кто играет на виолончели, у того будут любовь, скрипучий, но бессмертный дом и Фенечка с сыном, Фенечка, так похожая на княгиню Р., то есть Россию. А кто читает «Stoff und Kraft» и режет лягушек, из того, при всех его талантах и добродетелях, лопух будет расти, обычный русский лопух, говорящий о вечном примирении и о жизни бесконечной.

Жена Дмитрия Быкова поблагодарила поклонников писателя за поддержку

МОСКВА, 18 апреля. /ТАСС/. Решение о транспортировке в Москву писателя Дмитрия Быкова, накануне госпитализированного в тяжелом состоянии в Уфе, было принято по согласованию с Минздравом России. Об этом в четверг на своей странице в Facebook написала супруга писателя Ирина Лукьянова.

«Принято решение перевозить в московскую клинику. Согласовано с врачами и Минздравом», — написала она.

Ранее на официальной странице Быкова в Facebook появилось сообщение с пометкой «Пишет жена Дмитрия Львовича», в котором говорилось о том, она благодарит всех, кто» вызвался помочь деньгами, врачами и всем остальным», а также просит молитв о здоровье Дмитрия. Вечером в четверг пост был отредактирован и ссылка на жену заменена на ссылку на Екатерину Кевхишвили.
Ранее Лукьянова написала пост, в котором поблагодарила поклонников писателя за поддержку, врачей — за помощь, а также попросила молитв о здоровье мужа. «Молитвы о здравии, разумеется, нужны», — написала Лукьянова, отметив, что «помощи пока не надо».

51-летний Дмитрий Быков был доставлен в больницу Уфы с борта самолета в тяжелом состоянии и с нарушением сознания. Первоначально врачи подозревали у Быкова острое нарушение мозгового кровообращения, однако инсульт у писателя подтвержден не был.

Министр здравоохранения РФ Вероника Скворцова накануне поручила организовать телемедицинскую консультацию с главными внештатными специалистами Минздрава по неврологии, анестезиологии и реаниматологии по поводу состояния писателя. По ее итогам сообщалось, что Быков находится в медикаментозной коме, показаний для перевода пациента в Москву нет.

В новость были внесены изменения (21:13 мск) — добавлены подробности о транспортировке писателя, обновлена информация о публикациях его близких в социальных сетях

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *