Биография шмелева

Биография Шмелева

Шмелев Иван Сергеевич (1873-1950) – русский писатель, публицист. Все его творчество было пронизано добротой к простому русскому человеку, ностальгией по неспешной красоте дореволюционной России. Биография Шмелева Ивана Сергеевича была весьма трагической, и справиться со всеми испытаниями ему всегда помогала искренняя любовь к Богу и литературе.

Детство и юность

21 сентября (3 октября) 1873 года в зажиточном семействе замоскворецких купцов родился наследник, которого окрестили Иваном. Отец мальчика владел банями и плотничьей артелью, и его семья ни в чем не испытывала нужды. Дети воспитывались в разумной строгости, послушании, почитании религиозных традиций.

В юном возрасте образованием Вани занималась его мать, которая читала ему произведения русских классиков: Гоголя, Толстого, Тургенева. Но наиболее сильное впечатление на мальчика произвело творчество А. С. Пушкина, которое в дальнейшем сформировало его литературный стиль.

В 10 лет юный Шмелев поступил в гимназию, однако жесткая дисциплина отбивала у него малейшее желание учиться. Впрочем, он очень любил читать, и все свободное время проводил за книгами. Уже в юном возрасте он стал развивать в себе писательские способности.

Творческий путь

1895 году Шмелев, будучи студентом юридического факультета Московского университета, написал свой первый рассказ «У мельницы».

В нем повествовалось о преодолении трудностей и формировании личности человека.

В 1897 году была опубликован сборник очерков «На скалах Валаама», написанных под сильным впечатлением от пребывания на знаменитом острове. Однако излишне жесткая цензура и отсутствие читательского интереса надолго заставили замолчать незадачливого автора.

Новый виток творческой деятельности у Ивана Сергеевича произошел в 1905 году, под влиянием революционных событий в стране. Наиболее значимым произведением того периода стала повесть «Гражданин Уклейкин».

Широкую известность Шмелев приобрел после публикации в 1911 году повести «Человек из ресторана». Первый серьезный успех писателя посодействовал его активному сотрудничеству с Книгоиздательством писателей.

Эмиграция

Иван Сергеевич категорически не принял ни Октябрьскую революцию 1917 года, ни Гражданскую войну. Особенно сильным ударом в краткой биографии Шмелева стал расстрел его единственного сына, 25-летнего офицера царской армии. Его смерть повергла писателя в глубочайшую депрессию, которая впоследствии была выплеснута на страницы эпопеи «Солнце мертвых».

Шмелев не смог более находиться в стране, погубившей его ребенка, и в 1922 году эмигрировал в Берлин, а после – в Париж. Заграницей Иван Сергеевич погрузился в воспоминания о дореволюционной России, которые нашли свое отражение в лучших произведениях автора: «Родное», «Лето Господне», «Богомолье».

Они отличались высокой поэтичностью, одухотворенностью, невероятно живым народным языком.

Последним произведением Шмелева стал трехтомный роман «Пути небесные», которые он так и не успел дописать.

Иван Сергеевич дважды номинировался на Нобелевскую премию по литературе – в 1931 и 1932 годах.

Личная жизнь

Женился Иван Сергеевич еще в студенческие годы, и всю жизнь любил только свою супругу. Семейная идиллия укрепилась с рождением долгожданного сына Сергея.

Однако расстрел сына и ранний уход из жизни супруги сильно подкосили как физические, так и душевные силы писателя.

Смерть

Скончался русский писатель от сердечного приступа 24 июня 1950 года. Спустя полвека прах четы Шмелевых был перевезен на родину и перезахоронен рядом с могилами родственников.

Тест по биографии

Оценка по биографии

Мой крестный. Воспоминания об Иване Шмелеве

Ив Жантийом-Кутырин.

Публикуемые нами воспоминания внучатого племянника Ивана Сергеевича Шмелева – Ивистиона Жантийома-Кутырина – написаны уже после того, как прах русского писателя был торжественно перезахоронен в некрополе Донского монастыря. Событие это произошло в июне 1999 года.

Вернулся на родину и архив Шмелева, хранимый и сберегаемый сначала Юлией Александровной Кутыриной (1891–1979), родной племянницей Ольги Шмелевой, а потом перешедший по наследству ее сыну Иву, который родился 4 января 1920 г. в Париже. Отцом его был Рене Андре Эдмон Жантийом (1883–1954), выпускник Школы восточных языков, работавший шифровальщиком во Французском посольстве в Праге. Брак Рене Жантийома и Юлии Кутыриной распался довольно быстро и маленького Ива воспитывали Шмелевы, поселившиеся на квартире своей племянницы в 1923 г., сразу же после фактического бегства из России.

Дядя Ваня и Тетя Оля, как привык называть их Ив, создали ему настоящее русское детство, соблюдая православные традиции, отмечая праздники, с русскими песнями, сказками. Окончив Сорбонну с дипломами по математике и русскому языку, ставший вполне преуспевающим французом, Ив Жантийом сохранил на всю жизнь память о своем необычном и счастливом детстве, подаренном ему Иваном Шмелевым и его женой.

Воспоминания о годах, проведенных вместе с писателем, о непосредственном общении с ним, были частично записаны со слов самого Ивистиона, частично были записаны им самим по просьбе Елены Николаевны Чавчавадзе (главы Департамента президентских программ Российского фонда культуры) и д.ф.н. Елены Анатольевны Осьмининой.

Ценным дополнением к этому мемуарному материалу являются письма Шмелева, адресованные Юлии Кутыриной и ее сыну. Эпистолярное наследие писателя входит в состав архива, переданного Ивом Жантийомом в 1999 году Российскому фонду культуры.

Мой крестный

Беседы о моем крёстном

Дорогие друзья, вы меня просили рассказать вам еще кое-что про моего дорогого Дядю Ваню. Я уже не раз делился с вами моими воспоминаниями, но если «поскрести, помести» по «закобкам» памяти, то можно чего-нибудь и наскрести, намести.

Вы помните, что в сказке про колобочек – деду и его бабке вздумалось на старости лет спечь себе колобочек, чтобы как-то отпраздновать их день свадьбы. Когда это было, уже никто не помнит – когда-то давным-давно, лишь один Бог знает сколько лет прошло с той поры, как они полюбили друг друга раз и навсегда, на всю жизнь и пошли под венец.

Но были они бедно-беднехоньки, трудно им было перебиваться со дня на день, муки у них уже и след простыл. Дед думал-думал и надумал, говорит своей бабке:

– А ты, баба, поскреби, помети по закоулкам, авось и найдется немножко мучки на колобок.

Так и вышло, нашлось муки как раз, чтобы спечь колобок.

Так и я поскребу, помету и, Бог даст, смогу вам что-нибудь да рассказать.

Но обещайте мне, что не будете сердиться, если, по рассеянности, лишний раз перескажу рассказанное.

Но это лишь присказка, по древнему обычаю сказителей, а сама сказка-то будет впереди. Ведь матушка1
Мама – Юлия Александровна Кутырина (1891–1979), племянница Ольги Александровны Шмелевой.
моя была сама сказительницей, молодой ездила по деревням, собирала сказки, слушала сказителей и сказительниц и мне передала любовь к сказкам, к русскому быту, так что и я не могу начинать рассказывать без присказки.

Вы, конечно, знаете Ивана Сергеевича Шмелева, по его книгам «Лето Господне», «Солнце мертвых», «Няня из Москвы» и другим. Я же познакомился ребенком сперва с его детскими рассказами, которые мне читала Тетя Оля2
Иван Сергеевич Шмелев в 1895 году женился на Ольге Александровне Охтерлони (1875–1936), сестра которой, Олимпиада Александровна (1866–1951), была матерью Ю.А. Кутыриной.
. Меня очень тронули его «На морском берегу», «Как мы летали», «Гражданин Уклейкин» и, в особенности, «Мэри» Я плакал, когда доходил рассказ до кончины бедной Мэри и с тех пор я еще терпеть не могу скачек – тушу радио или телевизор, когда репортаж о скачках.

Само собой разумеется, что я мечтал, что лажу с ним по крыше, крашу пятки красильщику и мы убегаем, опасаясь его страшной мести.

Я воображал, что мы прыгаем с крыши, держась за ручку зонтика, как за парашют. Но последствия были иные. Дяде Ване горько доставалось за проказы. Как мне рассказывала Тетя Оля (сам Дядя Ваня не любил об этом вспоминать), его безжалостно пороли на конюшне. Это оправдывалось тем, что после трагической кончины отца мать была перегружена материальными затруднениями. Она нервничала, а маленький Ваня был одарен невероятной фантазией на шалости.

Париж. Юлия Кутырина, Ивушка и И. и О. Шмелевы.

К тому же, в ремесленной среде того века порка считалась якобы необходимым педагогическим приемом, чтобы вразумить молокососа и заодно укрепить его характер, приучая ребенка к выносливости. Помню, как шутили, припевали:

Верба хлест – бъет до слез,
Верба красна – бъет напрасно,
Верба бела – бъет за дело.

Конечно, Дядя Ваня и Тетя Оля отрицали такое спартанское воспитание и ни разу меня не тронули.

Наоборот, помню я, Дядя Ваня старался развивать во мне мягкость, доброту и фантазию – итак, мы вместе готовились ехать к индейцам в Америку, Дядя Ваня мне читал про «Последнего из могикан» Майн Рида, он меня учил мастерить лук из дубняка, точить стрелы с выемкой для тетивы, оперять их, чтобы они летели прямо, охотиться на буйволов и прочее. Само собой разумеется, мы не смазывали острия наших стрел ядом, нам нужно было лишь мясо буйволов, чтобы готовить пемикан на наше пропитание. Он показывал мне, как бить кремень, чтобы получить искры, поджечь трут, а потом разжечь костер, чтобы сушить или жарить по-индейски мясо буйвола.

Но помимо того, мне уже следовало думать, что когда я вырасту большим и пора мне будет разыскивать себе супругу, то, как Ивану-царевичу, мне придется стрелять из лука в небо, и там, куда упадет моя стрела, будет находиться моя суженая, – может быть, богатая купчиха, как на картине Кустодиева, может быть, бедненькая худенькая пастушка, одетая в лохмотья, а вдруг и сама заколдованная злой ведьмой царевна-лягушка, которую мне суждено возвратить в «красоту царь-девицу». Но, извините меня, опять я отклоняюсь от главного.

Сережа Шмелев – гимназист.

В сражениях мы всегда стояли на стороне храбрых и честных индейцев, у которых жадные, свирепые белокожие бандиты (которых я отождествлял с кровожадными большевиками, злодейски убившими ни за что ни про что милого Сережу3
…Сережа. – Сергей Иванович Шмелев (1896–1921), сын И.С. Шмелева, студент естественного отделения физико-математического факультета Московского университета, потом прапорщик 5-го легкомортирного паркового артиллерийского дивизиона, в первую мировую войну, был мобилизован в армию генерала А.И. Деникина, служил в Туркестане, затем в Алуштинской комендатуре. 3 декабря 1920 года был арестован комбригом 3-й стрелковой дивизии Райманом, 11 декабря отправлен в Феодосию, где содержался в Виленских казармах. По новейшим сведениям, смертный приговор ему был вынесен 29 декабря 1920 года, приведен в исполнение 3 марта 1921 года.
, сына Дяди Вани и Тети Оли) старались отобрать их земли, как когда-то хазары нападали на русские села и нивы, не щадя ни женщин, ни детей. Об этом я точно знал из песни «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…», которой меня научил Дядя Ваня. Некоторые слова я плохо понимал, «их села и нивы за буйный набег» я переводил «забуйный на бег», но как можно «забуйно бегать» я себе не представлял, это была тайна Олега, на то он и был вещий, т. е. всезнающий, а мне надо было еще много учиться.

Когда я уже подрос, Дядя Ваня показывал мне, как коптить рыбу на костре, используя зеленые веточки дубняка с листьями для дыма. Можно было прибавить и смолистых сосновых иголок, – лишь для аромата. Свежую рыбу Тетя Оля покупала на базаре, прямо у рыбаков – ведь Капбретон, где мы проводили каникулы, был тогда маленьким рыбачьим портиком. Через городок протекал канал Будиго и можно было достать угрей. Как вкусны были копченые жирные угри, которых мы сами готовили! Я облизывал себе пальчики несмотря на то, что они были грязные.

Конечно, все эти мелочи вряд ли могут заинтересовать умных и серьезных историков, литературоведов, но вы меня просили не читать вам научную лекцию, а просто поделиться моими детскими воспоминаниями о моем дорогом, бесценном дяде и крестном отце, а именно такие мелочи показывают наглядно, как он меня любил; каким он был конкретно вне своего писательского призвания, как он обо мне заботился и как он хотел из меня сделать честного русского человека для будущей России, в которую он верил. Для него быть крестным отцом не было пустым словом. Он себя считал ответственным перед Богом, так же как и его писательский дар должен был служить правде, защищать бедных, обиженных на этом свете. Об этом я неоднократно слышал от Тети Оли. Она во многом была посредницей, так как лучше понимала душу ребенка.

Первая попытка написать рассказ, как он мне рассказывал, была связана с одним грустным случаем: бедняк старик собирал сухие сучья в лесу, принадлежавшем какому-то богатому помещику, чтобы как-то обогреться в своей хижине. Его уличил суровый лесничий в воровстве и приказал бросить охапку дров в поток. Рассказ кончался на том, как бурным течением уносило охапку, а бедняга с пустыми руками возвращался в свою промерзшую избенку. Конечно, я плакал. Недаром меня дразнили плакучей ивой. Я не помню, был ли этот «наивный рассказик», как считал его сам Дядя Ваня, где-нибудь да напечатан.

Я не раз катался на Коньке-горбунке Ершова, но так как я был еще маленьким, меня подсаживал Дядя Ваня, и я скакал по поднебесью через поля, через озера, уцепившись за хвост или гриву. Я видел жар-птицу, хватался за ее светящееся перо, но она царапала меня и с криком улетала. Я гулял по спине бедной, осужденной не знаю почему «Рыбы-кит». Но не окунался в холодную и горячую воду следом за Ванькой-дураком, ибо я хорошо запомнил, что можно простудиться, схватить насморк или хуже, ошпариться, что очень больно. Об этом я узнал по картинкам в книжке о проказах непослушного Степки-Растрепки. Также не надо было ковырять в носу, чтобы нос не разросся и не пришлось бы его тащить в тачке, опасно было подходить к пчельнику, могли страшно ужалить пчелы, или есть сырое тесто, чтобы не распухнуть из-за брожения, как резиновый шар, и не взлететь до самых туч.

По советам Дяди Вани, меня не раз выручал мой преданный друг – «серый волк». Конечно, мне хотелось запастись на всякий случай мертвой и живой водой. Я уже приготовил два пузырька, но тут Дядя Ваня отговорил меня:

– Не надо злоупотреблять услугами серого волка, у него, как у Тети Оли, и так не перечесть других неотложных забот.

Характерно, что в первых романах на французском языке, с которыми он меня знакомил, была и искра фантазии, и защита униженных, как в романах «Собор Парижской Богоматери», «Отверженные», «Труженики моря» Виктора Гюго. Участь Эсмеральды, Жана Вальжана, а также зловещего гигантского спрута меня очень волновали.

Дядя Ваня был одарен невероятной памятью. Он мог цитировать наизусть по-латыни отрывки из «Воин Цезаря с галлами».

Однажды он стал сравнивать4
сравнивать Стрекозу и Муравья и La Cigale et la fourmi – басню (1808) И.А. Крылова и «Стрекозу и муравья» Жана де Лафонтена.
басню Лафонтена «Цикада и муравей» с басней Крылова «Стрекоза и муравей» и дал почувствовать литературное превосходство последнего. Уже прошло около полувека, но этот единственный его урок по сравнительной литературе запечатлелся у меня в памяти навсегда, а выразительный голос Дяди Вани продолжает звучать в моих ушах.

Дядя Ваня был замечательным чтецом, его неоднократно приглашали на литературные вечера, где он читал перед публикой отрывки из своих произведений.

Будучи подростком, он мечтал стать оперным певцом. Судьба навела его на иной путь, но он любил дома петь отрывки из «Руслана и Людмилы». Музыка Мусоргского его особенно трогала. Раз он отвез меня на оперу «Жизнь за царя», среди артистов участвовал знаменитый Шаляпин. Когда мы жили в Севре, к нам специально приезжал из Парижа известный тогда квартет Кедровых5
квартет Кедрова – основанный еще в Петербурге квартет Н.Н.Кедрова (1871–1940), куда входили также К.Н. Кедров, И.К. Денисов, Т.Ф. Казаков.
. Пели «Вечерний звон» (конечно, без отвратительных бездушных микрофонов), прекрасно гудели басовые колокола: бом, бом, бом! Кедровы научили меня наивной детской песне:

Жил-был у бабушки серенький козлик,
Вот как, фить как, серенький козлик …

Но в их исполнении получался шедевр.

Более полувека спустя я обучил этой песне мою жену-итальянку. Впоследствии обучение песням стало одним из моих педагогических приемов, дабы без сугубой грамматики преподавать, а главное – дать полюбить русский язык моей обожаемой итальянке, и при этом ее саму еще больше полюбить. Но это еще другая длинная история. Авось расскажу вам в другой раз.

Вспоминаю, может быть, невпопад, но мысли приходят, как приходят, один характерный случай с писателем Шмелевым. Однажды предложили Шмелеву использовать его рассказ «Человек из ресторана» для съемок фильма. Чтобы лучше ознакомиться с искусством кино, мы поехали посмотреть фильм по рассказу Гоголя «Тарас Бульба». Мне он очень понравился, но Дядя Ваня отнесся критически, не соглашался с требованиями продюсеров, и дело не завязалось. В области искусства он был непоколебим и не допускал ни малейших коммерческих компромиссов.

Раз я его спросил, как он относится к тому факту, что его творчество, как и вообще любое творчество, понимается по-разному, в зависимости от читателя. Мне тогда думалось, что одно адекватное понимание достоверно, следовательно, все остальные ошибочны. Его ответ был:

– Чем богаче произведение, тем больше может быть разных пониманий.

Искусство есть искусство, а не рыночный товар.

Вы меня спрашиваете, как он переживал убийство своего сына, сгладило ли время его душевную скорбь?

Нельзя говорить лишь об одном Дяде Ване или об одной Тете Оле. Они жили одной плотью, одним духом. Это была их общая неизлечимая рана. Хоть о нем при мне и мало изъяснялись, но по их взгляду друг на друга можно было догадаться. Им не надо было говорить, чтобы друг друга понять.

Сережа был все время мысленно с нами. Было ясно, что я стал как бы воплощением Сережи. Тетя Оля готовила мне лакомства, которые любил Сережа. У нас был домашний язык, «идиолект», как его называют филологи. Например, «сережечкины жилки» у нас обозначало определенную говядину с нежными хрящевыми прослойками. В курице были части, которые особенно любил Сережа, как, например, гребешок или мозги. Конечно, мы всегда шутили над куриными мозгами. Куриные лапки надо было обжигать над пламенем, чтобы очистить от грубой кожицы. Потроха необходимо было тщательно промыть и долго варить, в особенности куриный желудок, который мы с Сережей находили очень вкусным. Из высушенного дыхательного горлышка Тетя Оля изготовляла гремучий браслет, вкладывая в него «рисовинки». А кости телячьих лапок сушили, и Дядя Ваня учил меня, как с ними играть в бабки, как их кидать, как правильно метиться.

Конечно, Сережа очень любил гречневую кашу – «мать нашу» – на молоке или со сливочным маслом, ибо всем известно, что «каша любит масло». Перловый суп ел, потому что надо было его есть, чтобы расти большим. Кисели варили на молоке, на шоколаде, на ежевике, которая росла под рукой, и даже на клюквенном экстракте, который можно было достать в русской лавке в Париже. Манную кашку я ел утром или на сладкое, как Сережа, с поджаренным сахаром.

Сережа во всем мне служил примером. Само собой разумеется, что Сережа не плакал, когда ушибался, так и я не должен был плакать – мужчины не плачут. «Плакать – это бабье дело». Сережа никогда не капризничал, рано ложился спать, чистил тщательно зубы, чисто вытирал себе нос, мыл часто руки и не забывал мыть также за ушами и пр…

Летом Дядя Ваня очень любил заниматься садоводством. Ему особенно нравилась настурция, повилика (иначе говоря, вьюн), душистый горошек, садовый мак. Мы собирали и сушили зернышки на следующий год. На наши подсолнухи приходили любоваться соседи – подсолнухи поворачивали свои головы к солнцу, как живые. В эту давнюю эпоху подсолнухи являлись еще диковинкой.

Кроме цветов, Дядя Ваня увлекался огородом. Он выращивал дыни, учил меня, как их опылять, как многие эмигранты сажал ароматный укроп, а не «глупую» петрушку, настоящие русские огурцы, а не французские хилые корнишоны, которые продавались на рынках. Огурцы можно было солить на зиму. Но я предпочитал их есть свежими, с грядки, разрезать их вдоль, не чистя, посолить обе половинки, потереть их одну об другую, они симпатично хрустели под зубами.

На мой день ангела, Дядя Ваня устраивал домашний фейерверк. Зажигал красные и зеленые бенгальские огни, пускал ракеты, они со свистом взлетали и падали недалеко на лужайке. На следующий день я собирал пустые гильзы и сам надеялся устроить фейерверк, набивал их опилками, даже подливал прованского масла, но у меня ничего не получалось.

Вас, кажется, больше интересует дружба Шмелевых с Деникиными6
Деникиных – Антон Иванович Деникин (1872–1947), генерал, участник русско-японской, первой мировой и гражданской войн, в 1918–1920 годах главнокомандующий вооруженными силами юга России, в эмиграции – редактор газеты «Доброволец», автор ряда книг, друг Шмелевых. Ксения Васильевна Деникина (1892–1983), его жена, автор воспоминаний об И.С. Шмелеве. Письма Шмелева Деникиным хранятся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета (США). 3 октября 2005 года прах генерала Антона Ивановича Деникина и его жены Ксении Васильевны (1892–1973) был перевезён в Москву для захоронения в Донском монастыре. Перезахоронение было осуществлено с согласия дочери Деникина Марины Антоновны Деникиной-Грей и организовано Российским фондом культуры.
. Об этом у меня также остались кое-какие воспоминания. Деникины жили в двухстах метрах от нашей виллы Riant Se?jour, среди довольно большой усадьбы с огородами, принадлежащей какому-то фермеру-баску, вблизи от канала Будиго. Обе семьи часто ходили в гости друг к другу. По дороге встречались тележки, запряженные волами. На них отчаянно орали их хозяева, но я многих слов не понимал, а когда спрашивал у взрослых, то они мне отказывались переводить, и только убеждали их не повторять. Лишь много лет спустя я догадался, о чем могла идти речь.

Между Антоном Иванычем и Дядей Ваней было некое соревнование – чья водка «слаще»? Покупали в аптеке лечебный алкоголь, подливали воды, кажется, дистиллированной, важно было знать пропорцию и как подливать, к тому же подмешивали какие-то таинственные травы, натирали какие-то корешки, причем у каждого был свой рецепт, и получалась отличная водка. Ее пробовали и закусывали, «чем Бог дал». На самом деле, Тетя Оля была мастерица стряпать, никто не умел так готовить баклажанную икру, маринованные грибки или пирожки с разнообразной начинкой и даже с вязигой (мало кто теперь знает, даже среди русских, что такое вязига), или соленые рыжики по-домашнему, с укропом и лавровым листом. А Дядя Ваня, надо признаться, был большим лакомкой, требовательным гурманом. Тетя Оля его избаловала.

Дядя Ваня и Антон Иваныч часами обменивались мыслями, конечно, подальше от ребячьего щебетанья. А мы, дети и Мариша7
Мариша – Марина Антоновна Деникина (1919–2005), дочь А.Н. Деникина, журналистка, писательница, мемуаристка. Писала под псевдонимом Марина Грей, муж – граф Кьяпе.
, развлекались по-своему, шныряя по огородам или прячась в камышовых зарослях на берегу канала, или еще лучше, кормя уток червяками и ракушками, которые мы вытаскивали из песка и тины на берегу озера. Нам было особенно смешно, как утки друг у друга вырывали из клюва лакомые кусочки.

Ксения Васильевна ко мне относилась с лаской. Она обучила меня двум песням, одной цыганской, романтичной:

Мой костер в тумане светит,
Искры гаснут на лету
Ночью нас никто не встретит,
Мы простимся на мосту…

она кончалась словами:

Вспоминай, когда другая,
Друга милого любя,
Будет песни петь, играя
На коленях у тебя.

и гусарскому маршу, когда мы ходили гулять:

На солнце оружьем сверкая,
Под звуки лихих трубачей,
По улице пыль подымая,
Проходил полк гусар усачей.

Марш кончался:

А там чуть подняв занавеску,
Лишь пара голубеньких глаз
Искала среди уходящих
Участника милых проказ.

Припев энергичный:

Марш вперед!
Россия ждет,
Черные гусары,
Звук лихой
Зовет нас в бой,
Наливайте чары.

Мариша не любила петь, она объясняла тем, что у нее не было голоса.

Капбретон. Шмелевы, Деникины и Юлия Кутырина (стоит). 1927.

Она предпочитала шарады, разные игры как «да и нет не говорить, черного и белого не поминать», или игра в доктора – мы подражали взрослым, прописывали капли или порошок. Если что-то болело, надо было натирать скипидаром, мазать йодом и, конечно, капризничать, жаловаться, что йод щипит. Мнимый врач измерял температуру, и если был жар, приказывал лежать в постели, никуда не выходить, чтобы не простудиться, одевать теплую фуфайку. Самый страшный рецепт: это был жгучий горчишник на спину или на грудь. Много других лекарств можно было придумать.

Некоторые игры требовали навыка, например, в игре «да и нет» – как заставить противника произнести запрещенные слова. Тут была сложная стратегия, как перехитрить, чтобы противник попался на удочку. Были трафаретные «подножки»: какого цвета снег или сажа? Хочешь ли чаю с солью? Любишь ли ты клубничное варенье? Но такого рода ловушки хорошо все знали.

Капбретон. Деникины и Шмелевы.

Надо было изобрести что-нибудь новое, особенное, неожиданное, чтобы застать противника врасплох.

Вы спрашивали: «участвовали ли взрослые в наших играх?» – Да и нет, в зависимости от того, как это понимать, отрицательно или положительно. Если мы импровизировали «негритянский оркестр», били в жбаны как в барабаны, визжали, что есть мочи, то взрослые просили нас – «немного потише!» И если мы устраивали «балаган», бегали сломя голову по комнатам, прыгали по постелям, закутывались в одеяла, скатерти или ковры, дрались подушками, переворачивали стулья и вообще что попало, то, само собой разумеется, нас энергично усмиряли, как тигров в цирке. Но когда мы смирно играли в прятки, то многое нам прощалось – можно было залезть под стол, в комод, под одеяло и Бог знает куда, куда обыкновенно нельзя было соваться.

Случалось, что, наоборот, в некоторых играх взрослые нам помогали, – ибо не так-то просто было находить подходящие слова для шарад. «На-поле-он» всем наскучил. Тогда взрослые нам подсказывали другие слова, как их делить на более мелкие слова и как потом их наглядно представлять, чтобы слушатели могли догадаться, о чем идет речь.

Случалось, что Шмелевы и Деникины устраивали поездку по каналу Будиго на большой, черной, просмоленной лодке. Канал Будиго впадал в Атлантический океан, и при сильных приливах и отливах можно было воспользоваться течением, чтобы легко проплыть на верховье, а вечером вернуться, пользуясь обратным течением.

Капбретон. А. И.Деникин, д-р Васильев и Шмелевы. 1925–1926.

Как в боевом расчете, у каждого было свое назначение. Мужской пол управлял веслами, а женский радовался на природу и одновременно следил за детскими шалостями. Ведь мы проплывали мимо глубоких омутов, где, как все знают, «черти водятся», и, следовательно, чертята могли стараться затянуть в круговорот. Но нас защищал могучий, доблестный Генерал Антон Иваныч – высокий, крепкий, как «Илья Муромец», и к тому же маленько страшноватый, хоть и лысый, как коленка, но зато с длинными седыми усами. Мне рассказывали, что он воевал против злых большевиков и что он заслужил много золотых медалей. Чертята никогда не посмели бы нападать на нас. Генерал мигом бы их засадил в карцер, и мне, как мужчине, не было страшно даже окунать руку через борт в темную воду, несмотря на женские опасения и уговоры.

страницы: 1 2 3

Мой крестный. Воспоминания об Иване ШмелевеТекст

Предисловие

Публикуемые нами воспоминания внучатого племянника Ивана Сергеевича Шмелева – Ивистиона Жантийома-Кутырина – написаны уже после того, как прах русского писателя был торжественно перезахоронен в некрополе Донского монастыря. Событие это произошло в июне 1999 года.

Вернулся на родину и архив Шмелева, хранимый и сберегаемый сначала Юлией Александровной Кутыриной (1891–1979), родной племянницей Ольги Шмелевой, а потом перешедший по наследству ее сыну Иву, который родился 4 января 1920 г. в Париже. Отцом его был Рене Андре Эдмон Жантийом (1883–1954), выпускник Школы восточных языков, работавший шифровальщиком во Французском посольстве в Праге. Брак Рене Жантийома и Юлии Кутыриной распался довольно быстро и маленького Ива воспитывали Шмелевы, поселившиеся на квартире своей племянницы в 1923 г., сразу же после фактического бегства из России.

Дядя Ваня и Тетя Оля, как привык называть их Ив, создали ему настоящее русское детство, соблюдая православные традиции, отмечая праздники, с русскими песнями, сказками. Окончив Сорбонну с дипломами по математике и русскому языку, ставший вполне преуспевающим французом, Ив Жантийом сохранил на всю жизнь память о своем необычном и счастливом детстве, подаренном ему Иваном Шмелевым и его женой.

Воспоминания о годах, проведенных вместе с писателем, о непосредственном общении с ним, были частично записаны со слов самого Ивистиона, частично были записаны им самим по просьбе Елены Николаевны Чавчавадзе (главы Департамента президентских программ Российского фонда культуры) и д.ф.н. Елены Анатольевны Осьмининой.

Ценным дополнением к этому мемуарному материалу являются письма Шмелева, адресованные Юлии Кутыриной и ее сыну. Эпистолярное наследие писателя входит в состав архива, переданного Ивом Жантийомом в 1999 году Российскому фонду культуры.

Крест Ивана Шмелёва

Иван Сергеевич Шмелёв — одна из самых трагических фигур в русской литературе — родился по Промыслу Божиему вскоре после праздника Крестовоздвиженья, 21 сентября (3 октября) 1873 года в Москве, в Кадашёвской слободе Замоскворечья в большом патриархальном купеческом доме. Неотъемлемой чертой этой патриархальности была любовь к родной земле и её истории.

Став известным писателем уже в начале ХХ века, он вместе со всем русским обществом пережил в годы после революции огромную духовную и личную трагедию.

В начале 1990-х его книги, написанные в изгнании, были изданы в России. Сейчас они стали неотъемлемой частью духовного возрождения нашего общества.

Крестик старца Варнавы

Отец будущего писателя Сергей Иванович выполнял работу подрядчика, владел большой плотничьей артелью, держал банные заведения.

«Отец, — вспоминал в автобиографии Иван Сергеевич, — …строил мосты, дома, брал подряды по иллюминации столицы в дни торжеств, держал купальни, лодки, бани, ввёл впервые в Москве ледяные горы, ставил балаганы… Последним его делом был подряд по постройке трибун для публики на открытии памятника Пушкину… я остался после него лет семи».

Патриархальны, религиозны были и слуги, рассказывавшие маленькому Ване истории об иконах и подвижниках, сопровождавшие его в путешествии в Троице-Сергиеву лавру.

Детство, проведённое в Замоскворечье, стало главным истоком его творчества, всю свою жизнь он черпал из этого неоскудевающего источника.

Жизнь, укорененная в церковности, тесно связанная с годовым кругом православных праздников, такая естественная и органичная для верующего человека, воспитала детскую душу. Она влила в неё силы, стала той основой, которая помогла будущему писателю не только выстоять в вынужденном изгнании первой волны эмиграции, но и исполнить задачу огромной важности — сохранить для потомков душу православного русского народа: его веру, обычаи, быт.

Только вглядываясь в жизнь Ивана Сергеевича, можно увидеть, до какой степени она — сочетание пасхальной радости и страданий, несение своего креста. Крест фигурировал в жизни Шмелёва с самого детства:

И.С.Шмелев

Благословение «на путь»

В августе 1896 года студент юридического факультета Московского университета Иван Шмелёв «случайно», как тогда казалось ему, выбрал по желанию своей невесты Ольги — худенькой, синеглазой девушки, дочери генерала Александра Охтерлони, героя обороны Севастополя, — местом для их свадебного путешествия Валаамский Преображенский монастырь.

Предки Ольги Александровны по мужской линии были потомками древнего шотландского рода и принадлежали к роду Стюартов. Деды были генералами. Мать Ольги была дочерью обрусевшего немца.

Иван познакомился с Ольгой — ученицей петербургского Патриотического института, в котором учились девушки из военных семейств, — ещё гимназистом, весной 1891 года.

И.С.Шмелев с женой Ольгой Александровной и сыном Сергеем

Родители Ольги снимали квартиру в доме Шмелёвых. Здесь во время каникул и произошла первая встреча молодых людей, определившая их судьбу.

В Ольге была серьёзность, увлечённость, начитанность. У неё были также большие способности к живописи, развитый вкус.

Благодаря её набожности Иван Шмелёв во время поездки на Валаам вернулся к своей детской искренней вере уже на осознанном, взрослом уровне, за что всю жизнь был жене признателен.

Перед отъездом они с женой направляются в Гефсиманский Черниговский скит Троице-Сергиевой лавры — получить благословение у старца Варнавы.

«Смотрит внутрь, благословляет. Бледная рука, как та в далёком детстве, что давала крестик…

Кладёт мне на голову руку, раздумчиво так говорит: «превознесёшься своим талантом». Всё. Во мне проходит робкой мыслью: «каким талантом… этим, писательским?».

Тёплое воспоминание о встрече со старцем Варнавой, который чудесным образом провидел будущий писательский труд Шмелёва, провидел то, что станет делом всей его жизни, Иван Сергеевич пронёс через всю жизнь.

Впечатления от путешествия на Валаам были столь сильны, что Шмелёв должен был рассказать о них другим людям.

Так появилась изданная за его счёт первая книга — «На скалах Валаама». Обезображенная цензурой, она, правда, раскупалась плохо. Перерыв в творчестве Шмелёва затянулся на целое десятилетие.

Крым. Гибель сына

Крым, где в полюбившейся Шмелёву Алуште, ныне создан его музей (увы, единственный в России!), — одно из самых важных в судьбе писателя мест. Шмелёву не только нравилось здесь отдыхать и работать. Он даже мечтал иметь в Крыму свою собственную творческую мастерскую.

Мечта — жить в Крыму — сбылась для Шмелёва, но страшным образом. Писатель пережил здесь все ужасы гражданской войны и самую страшную беду — 3 марта 1921 года большевики расстреляли в Феодосии его единственного сына Сергея, 24-летнего офицера-инвалида.

Впервые Иван Сергеевич побывал в Алуште в 1907 году в Профессорском Уголке — на даче издателя детского журнала, своего редактора Д. И. Тихомирова. Крымская природа произвела на писателя большое впечатление. Позже это отразилось в рассказах «Под горами» и «Виноград».

В письмах к сыну Шмелёв не раз пишет, что ему хотелось бы поселиться в Крыму.

Летом 1917 года он живёт месяц на даче у С. Н. Сергеева-Ценского.

И вот прошёл год. Россию содрогнули революция, гражданская война.

Летом 1918 года, бежав из красной Москвы, писатель, его жена Ольга Александровна и их единственный сын Сергей оказались в Крыму.

Семья Шмелёвых, 1917г.

Шмелёвы бедствовали и голодали. В поисках заработка Иван Сергеевич часто ездил из Алушты, где гостили сначала у Ценского, потом у вдовы своего редактора Е. Н. Тихомировой, в Симферополь. Там Шмелёв читал лекции по истории русской литературы студентам Таврического университета.

Позднее Шмелёвы жили в Алуште в собственном маленьком глинобитном домике. Жили, как явствует из письма писателя наркому просвещения Анатолию Луначарскому, «на скудный заработок» Ивана Сергеевича за изредка публикуемые очерки в неофициальных газетах.

Как только большевики окончательно взяли власть в Крыму, они развязали террор. Было объявлено, что царские офицеры, которые добровольно явятся с повинной, будут отпущены безо всяких дальнейших преследований.

Десятки тысяч военных поверили большевикам. Но это обещание оказалось ложью — все они были казнены практически без суда и следствия — приговоры выносили сотнями в день.

Под огромным списком фамилий просто ставилась резолюция — «расстрелять». В Ялте, Феодосии и Симферополе репрессии приняли огромный размах. «Врагов революции» не только расстреливали, но и сбрасывали живыми в море.

Сергей пропал, как пропали многие и многие в той круговерти коренного переустройства жизни в бывшей Российской империи. Из писем, воспоминаний писателя известно, как несчастные родители пытались разузнать об участи сына, как пробирались они в Феодосию, как тщетно стучались во все двери. Не веря в его гибель, Иван Сергеевич писал письма и Горькому с просьбой похлопотать о судьбе Сергея.

Иван Сергеевич тщетно искал его могилу. Сам чуть не погиб с Ольгой Александровной в 1921-м во время страшного крымского голода.

Хлеб! Целая буханка!..

Однажды они даже ехали из Алушты… на бревне, положенном поверх тележных колёс.

«Ноги очень мёрзли, думала, не доеду», — без особых эмоций рассказывала позднее Ольга Александровна Шмелёва Вере Николаевне Буниной.

Шмелёвы зарегистрировались в коммунальной столовой, где выдавали 200 граммов хлеба в день. Но столовая уже была закрыта: хлеб кончился.

Вдруг подошёл человек и, оглянувшись по сторонам, тихо спросил:

— Вы Шмелёв? Это Вы написали «Человек из ресторана»?

Шмелёв рассеянно кивнул. Незнакомец вложил ему в руку свёрток, завёрнутый в белый холст.

Хлеб! Целая буханка!

Шмелёв считал эту буханку лучшим своим гонораром.

«Голод отошёл, мы остались живы. Спасибо человеку, давшему нам хлеб», — писал он в одном из писем.

«Как пушинки в ветре…»

Весной 1922 года Иван Сергеевич и Ольга Александровна возвратились в Москву. Вскоре Ивану Сергеевичу предоставили возможность поехать за границу для лечения.

22 ноября 1922 года он с женой выехал в Берлин, откуда пишет своей любимой племяннице и душеприказчице Ю.А.Кутыриной:

Из письма Бунину:

«Как пушинки в ветре проходим мы с женой жизнь. Где ни быть — всё одно…».

Из Берлина по приглашению Бунина они перебираются в Париж. Шмелёв ещё не знал, что никогда не вернётся на Родину, ещё таил надежду, что его единственный сын Сергей жив, ещё не отошёл от пережитого в вымороженной и голодной Алуште.

Правду о трагедии родители узнали только много времени спустя. Не было у Ивана Сергеевича, впавшего в состояние душевной депрессии, превратившегося в старика, более глубокой незаживающей раны, нежели эта.

Летом 1923 года Шмелёвы решают в Москву не возвращаться. Единственный смысл жизни писатель видит в долге рассказать миру о том, что произошло в России.

Шмелёвы в эмиграции сильно нуждались. Но писатель наотрез отказывался от гонораров за свои книги, издававшиеся в Советском Союзе, не желая ничего принимать от власти, убившей его сына.

«Солнце мёртвых»

Его эпопея «Солнце мёртвых» — одна из самых трагических книг за всю историю человечества, эпитафия всем жертвам террора. Эпопея создавалась в марте-сентябре 1923 года в Париже и у Буниных, в Грассе.

По словам Ю.А.Кутыриной:

«…Что было пережито им в Крыму, мы можем догадываться по «Солнцу мёртвых», которое французский критик сравнивал с Дантовским Адом после изображения. Но ад-то был реальный, земной, а не потусторонний. Самые интимные личные страдания, однако, в этой книге целомудренно скрыты, поэтому и мы не имеем права говорить о них, пусть о них когда-нибудь скажут другие».

Томас Манн, Герхард Гауптман, Сельма Лагерлеф, другие знаменитые писатели с мировым именем считали «Солнце мёртвых» самым сильным из созданного Шмелёвым.

Так, Томас Манн писал по поводу «Солнца мёртвых», переведённого почти сразу на пять иностранных языков:

«Читайте, если у вас хватит смелости».

Эмигрантская критика встретила эпопею восторженными откликами.

По мнению Александра Амфитеатрова, «более страшной книги не написано на русском языке…».

Но, пожалуй, наиболее проникновенно высказал своё мнение о «Солнце мёртвых» прозаик Иван Лукаш:

«Эта замечательная книга вышла в свет и хлынула, как откровение, на всю Европу, лихорадочно переводится на «большие» языки… Читал её за полночь, задыхаясь.

О чём книга И. С. Шмелева?
О смерти русского человека и русской земли.
О смерти русских трав и зверей, русских садов и русского неба.
О смерти русского солнца.
О смерти всей вселенной, — когда умерла Россия — о мёртвом солнце мёртвых…».

Современники также сравнивали «Солнце мёртвых» с плачем библейского пророка Иеремии о разрушенном Иерусалиме.

«Всё — чужое. Души-то родной нет…»

Эмигрантская жизнь Шмелёвых в Париже по-прежнему напоминала жизнь старой России с годовым циклом православных праздников, с многими постами, обрядами, со всей красотой и гармонией уклада русской жизни.

Православный быт, сохранявшийся в их семье, не только служил огромным утешением для самих Шмелёвых, но и радовал окружающих. Подробности этого быта произвели неизгладимое впечатление на их внучатого племянника — Ива Жантийома-Кутырина.

Крестник писателя, он воспитывался в семье Шмелёвых и заменил Ивану Сергеевичу и Ольге Александровне их погибшего сына Сергея.

«Дядя Ваня очень серьёзно относился к роли крестного отца, — пишет Жантийом-Кутырин. — Церковные праздники отмечались по всем правилам. Пост строго соблюдался. Мы ходили в церковь на улице Дарю, но особенно часто — в Сергиевское подворье».

И.С.Шмелев с Ивом Жантийомом на коленях

Так маленький Ив вошёл в семью и в сердце русского писателя:

«Они восприняли меня как дар Божий. Я занял в их жизни место Серёжи… О Серёже мы часто вспоминали, каждый вечер о нём молились».

«Он (Шмелёв) воспитывал меня как русского ребёнка, я гордился этим и говорил, что только мой мизинец является французом. Свой долг крёстного он видел в том, чтобы привить мне любовь к вечной России, это для меня он написал «Лето Господне». И его первый рассказ начинался словами: «Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе про наше Рождество» …».

Больной, измученный, Иван Сергеевич, наверное, не нашёл бы сил жить дальше, если б не Ивушка и, конечно, Ольга Александровна.

«Тётя Оля, — продолжает Жантийом, — была ангелом-хранителем писателя, заботилась о нём, как наседка… Она никогда не жаловалась… Её доброта и самоотверженность были известны всем. …Тётя Оля была не только прекрасной хозяйкой, но и первой слушательницей и советчицей мужа. Он читал вслух только что написанные страницы, представляя их жене для критики. Он доверял её вкусу и прислушивался к замечаниям».

Иван Сергеевич, постоянно окружённый заботой Ольги Александровны, даже и не подозревал, на какие жертвы шла его жена. Он понял это только после её смерти.

Ольга Александровна скончалась внезапно, от сердечного приступа 22 июня 1936 года. Эта утрата (после гибели их единственного сына Сергея) окончательно подорвала силы и здоровье Ивана Сергеевича.

Шмелёвы намеревались посетить Псково-Печерский монастырь, куда эмигранты в то время ездили не только в паломничество, но и чтобы ощутить русский дух. Монастырь находился на территории Эстонии, граничащей с бывшей Родиной.

Поездка Ивана Сергеевича состоялась спустя полгода. Благодатная обстановка обители помогла ему пережить новое испытание, и Шмелёв с удвоенной энергией обратился к написанию «Лета Господня» и «Богомолья», которые на тот момент были ещё далеки от завершения. Окончены они были только в 1948 году — за два года до смерти писателя.

«Доживаем дни свои в стране роскошной, чужой. Всё — чужое. Души-то родной нет, а вежливости много», — говорил он А.И.Куприну.

Отсюда, из чужой и «роскошной» страны, с необыкновенной остротой и отчетливостью видится Шмелёву старая Россия, а в России — страна его детства, Москва, Замоскворечье.

Рядом со Святым Евангелием

С болью узнавал Иван Сергеевич о разрушениях московских святынь, о переименовании московских улиц и площадей. Но тем ярче и бережней он стремился сохранить в своих произведениях то, что помнил и любил больше всего на свете. Этим он совершил писательский и человеческий подвиг.

Старая Москва с её раздольем, богатством, красочностью быта живёт и дышит в прекрасных автобиографических повестях Шмелёва «Лето Господне» и «Богомолье», которые стали венцом его православного миросозерцания.

Пережитые скорби дали Шмелёву не отчаяние и озлобление, а почти апостольскую радость. Через показ размеренной, светлой жизни глубоко религиозной семьи писателя в «Лете Господнем» и «Богомолье» нам явлена ушедшая эпоха.

Эти описания стали свидетельствами духовного и душевного здоровья нашего народа, его искренней веры, приверженности к правде и красоте. Неслучайно современники признавались, что «Лето Господне» и «Богомолье» хранятся в их доме рядом со Святым Евангелием.

После выхода в свет «Лета Господня» Анри Труайя сказал о Шмелёве:

«Он хотел быть только национальным писателем, а стал писателем мировым».

В жизнь вечную…

Шмелёв хотел полнее проникнуться атмосферой монастырской жизни, получить благословение на продолжение работы над книгой «Пути небесные». Свой последний роман о спасении души человеческой — «Пути Небесные» — писатель посвятил светлой памяти Ольги Александровны. Шмелёв называл роман историей, в которой «земное сливается с небесным».

24 июня 1950 года Иван Сергеевич переехал из суетного Парижа в расположенную в 140 километрах от столицы тихую обитель — русский монастырь Покрова Пресвятой Богородицы в Бесси-ан-От.

В тот же день сердечный приступ оборвал его жизнь. По Промыслу Божиему Шмелёв скончался в день памяти апостола Варнавы, небесного покровителя старца Варнавы Гефсиманского, который когда-то благословил его «на путь».

Монахиня матушка Феодосия, присутствовавшая при кончине писателя, рассказывала:

«Мистика этой смерти поразила меня — человек приехал умереть у ног Царицы Небесной под её покровом».

Возвращение!

Какое волнующее и торжественное слово — возвращение! Нередко люди возвращаются после долгого отсутствия домой — к семье, близким. Или в родные места — туда, где прошли их детство и юность, где покоятся их предки, где их помнят и любят.

Шмелёв страстно мечтал вернуться в Россию, хотя бы посмертно. Уверенность, что он вернётся на Родину, не покидала его никогда.

«…Я знаю: придёт срок — Россия меня примет!», — писал Иван Сергеевич.

За несколько лет до кончины он составил духовное завещание, в котором отдельным пунктом выразил свою последнюю волю:

«Прошу душеприказчиков… когда это станет возможным, перевезти прах моей покойной жены и мой в Россию и похоронить в Москве, на кладбище Донского монастыря, по возможности возле могилы моего отца, Сергея Ивановича Шмелёва».

И в «Лете Господнем» высказано тоже желание:

30 мая 2000 года, спустя полвека после кончины во Франции, останки Шмелёва упокоились, как и его предки, в родной Московской земле.

Во исполнение последней воли Ивана Сергеевича в некрополе Донского монастыря, неподалёку от подлинных барельефов Храма Христа Спасителя, сохранившихся в обители, состоялось перезахоронение с кладбища в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем праха писателя и его супруги Ольги Александровны. До сих пор не могу забыть это волнующее событие.

И.С.Шмелев с Ивом Жантийомом на коленях

Как сказал Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II в своём Слове после панихиды, совершённой в Большом соборе Донского монастыря, «настало время, когда мы можем воздать должное этому прекрасному человеку, православному писателю и истинному русскому патриоту; прежде казалось, что это время никогда не наступит».

Во время погребения к могиле протиснулся мужчина, который передал целлофановый пакетик с землёй:

«Можно высыпать в могилу Шмелёва. Это из Крыма, с могилы его сына — убиенного воина Сергия».

Крымскую землицу высыпали в могилу.

«Неужели нашли?!» — спросили мужчину.

«18 мая, полторы недели назад, найдено захоронение 18 убиенных в 1921 году офицеров», — отвечал Валерий Львович Лавров, председатель Общества Крымской культуры при Таврическом университете, специально приехавший с этой землёй на перезахоронение Шмелёва.

Тогда же, в мае 2000 года, в Дни памяти, посвящённые 50-летию со дня кончины Шмелёва, в его родном Замоскворечье, рядом с Государственной Третьяковской галереей и Государственной педагогической библиотекой имени К.Д.Ушинского был установлен бюст писателя.

Незадолго до смерти Шмелёва известный в Русском Зарубежье скульптор Лидия Лузановская, дружившая с его семьёй, выполнила единственный прижизненный скульптурный портрет Ивана Сергеевича. Спустя полвека на основе этого скульптурного портрета и изготовили бюст.

Символично, что взгляд пожилого, измученного страданиями и болезнями человека, обращён в сторону библиотеки.

В этом здании — бывшей усадьбе А.П.Демидова, знаменитого богача, благотворителя и железозаводчика, о чём и сейчас напоминают великолепные по красоте и технике исполнения литые ворота, — в конце ХIХ — начале ХХ века помещалась 6-я мужская гимназия, где учился будущий писатель.

Шмелёв смотрит в прошлое — в своё детство и юность.

А книги его устремлены в будущее.

Прихожанин

Иван Шмелев: под солнцем Родины

Книги на столе: «Лето Господне» (о ней русский философ Иван Ильин написал: «Это сама духовная ткань верующей России») – такая светло-радостная, что дух захватывает; а рядом – «Солнце мертвых», от которой судорогами сжимается горло («Читал ее… задыхаясь», – отзовется один из современников). Такие разные книги вышли из-под пера одного автора – Ивана Шмелева (1873–1950). В день его рождения – 4 октября (21 сентября по ст.ст.) – и в год 65-летия смерти вспомним о нелегкой судьбе писателя.

Среднего роста, тонкий, худощавый, большие серые глаза… Эти глаза владеют всем лицом… склонны к ласковой усмешке, но чаще глубоко серьезные и грустные. Его лицо изборождено глубокими складками-впадинами от созерцания и сострадания… лицо русское – лицо прошлых веков, пожалуй, – лицо старовера, страдальца…

Ю.А. Кутырина. Иван Шмелев (Париж, 1960)

Иван Сергеевич Шмелев

Неразвеянный экстракт русскости

Когда рождается ребенок, мир словно распахивает ему свои объятия. У малыша еще всё впереди. Родители, близкие полны радости и надежд. Рождение ребенка – это всегда чудо, которое наполняет счастьем всё вокруг.

А между тем есть культуры, в которых всё наоборот: люди радуются смерти как переходу в лучшее состояние и оплакивают рождение. Ведь что ждет только что появившегося на свет человека – никто не ведает.

«В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16: 33).

Знай бы родители маленького Ивана, появившегося на свет далеким 1873 годом, 21 сентября, как сложится его жизнь, они бы, наверно, горько плакали. Ему предстояла долгая и тяжелая жизнь. Судьба, так похожая на судьбу Родины.

Но, по милости Божией, провидеть будущее нам не дано.

Иван Сергеевич родился в Москве, в Замоскворечье. Мир белокаменной древней столицы в сорок сороков до конца жизни подпитывал писателя силами и вдохновением.

С.И.Смирнов. Ясное утро в Замоскворечье

«Что во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это – мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы… и дымные облачка за ними, и эта моя река, и черные полыньи, в воронах, и лошадки, и заречная даль посадов… – были во мне всегда. И всё я знаю. Там, за стенами, церковка под бугром – я знаю. И щели в стенах – знаю. Я глядел из-за стен… когда?.. И дым пожаров, и крики, и набат… всё помню! Бунты, и топоры, и плахи, и молебны… – все мнится былью… – будто во сне забытом».

(Иван Шмелев. Лето Господне)

“Это не случайно, что Шмелев родился и вырос в Москве… Вот откуда у него эта национальная почвенность”

В своем труде «О тьме и просветлении» великий русский философ Иван Ильин, рассуждая о творчестве Ивана Шмелева, отмечал: «Это не случайно, что Шмелев родился и вырос в Москве, проникаясь от юности всеми природными, историческими и религиозными ароматами этого дивного города… Вот откуда у Шмелева эта национальная почвенность, этот неразвеянный, нерастраченный, первоначально-крепкий экстракт русскости. Он пишет как бы из подземных пластов Москвы, как бы из ее вековых подвалов, где откапываются старинные бердыши и первобытные монеты. Он знает, как жил и строился первобытный русский человек. И, читая его, чувствуешь подчас, будто время вернулось вспять, будто живет и дышит перед очами исконная Русь, ее израненная историей и многострадальная, но истовая и верная себе, певучая и талантом неистощимая душа».

Мама писателя, Евлампия Гавриловна Савинова, происходила из купеческого рода. Она окончила один из московских институтов благородных девиц и была образованнее своего мужа. В воспитании детей была строга. Близости с матерью Иван не чувствовал. Шмелев вспоминал: когда его пороли, веник превращался в мелкие кусочки. О матери Иван Сергеевич практически не пишет, зато об отце – Сергее Ивановиче Шмелеве – бесконечно. С восхищением, любовью и нежностью. Сергей Иванович вообще умел расположить к себе людей: он был открытым и радушным и обладал неиссякаемей энергией. Набожность была неразрывно связана с бытом и делом. Благодаря этим качествам, получив от своего отца (который умер, когда Сергею Ивановичу было 16 лет) 3 тысячи рублей наличными, дом на Калужской улице в Замоскворечье (купеческая сторона Москвы) и долг на 100 тысяч рублей, он сумел наладить дела и спасти семью от нищенства и разорения.

Сергей Иванович владел большой плотничьей артелью, в которой трудилось более 300 работников, и банными заведениями, а также брал подряды. Рабочие Шмелевых были даже представлены царю Александру II за прекрасно выполненную работу – помосты и леса храма Христа Спасителя. Последним делом С.И. Шмелева стала работа по изготовлению мест для публики на открытии памятника А.С. Пушкину. За несколько дней до открытия памятника Сергея Ивановича трагически не стало: он разбился на лошади и так и не сумел выздороветь. Ивану тогда было 7 лет.

Несомненно, смерть отца стала тяжелым ударом для мальчика. Много лет спустя он опишет эти события в мельчайших подробностях в романе «Лето Господне». И сколько ни перечитывай эти страницы, сердце вновь и вновь сжимается от сострадания к мальчику, впервые столкнувшемуся со смертью.

«Мы сидим в темноте, прижимаясь друг к дружке, и плачем молча, придавленно, в мохнатую обивку. Я стараюсь думать, что папашенька не совсем умрет, до какого-то срока только… будет там, где-то, поджидать нас… И теперь папашеньку провожают в дальнюю дорогу, будут читать отходную. И все мы уйдем туда, когда придет срок…»

(Иван Шмелев. Лето Господне)

Собственно, похоронами отца Шмелев и закончит свое самое известное произведение – «Лето Господне». С уходом отца детство закончилось. Началась уже совсем другая жизнь – взрослая.

«Превознесешься своим талантом»

После окончания 6-й московской гимназии Иван Сергеевич поступил на юридический факультет Московского университета.

Иван Шмелев с семьей

Весной 1891 года Шмелев познакомился с Ольгой Александровной Охтерлони; тогда ему было 18, а ей 16 лет. Женитьба состоялась 14 июля 1894 года. Вместе они проживут 41 год. 6 января 1896 года у них родится единственный сын Сергей. По просьбе молодой жены они едут в несколько необычное свадебное путешествие – на остров Валаам. Перед отъездом отправляются в любимую Шмелевым с детства Троице-Сергиеву Лавру. Еще мальчиком он ходил туда пешком на богомолье и получил благословение от отца Варнавы.

«И кажется мне, что из глаз его светит свет. Вижу его серенькую бородку, острую шапочку – скуфейку, светлое, доброе лицо, подрясник, закапанный густо воском. Мне хорошо от ласки, глаза мои наливаются слезами, и я, не помня себя, трогаю пальцем воск, царапаю ноготком подрясник».

(Иван Шмелев. Лето Господне)

И вот, спустя столько лет, он снова приехал за благословением, хотя, как сам признавался, делал это скорее по инерции, чем по велению сердца. Но встреча со старцем снова пробудила душу писателя.

Преподобный Варнава Гефсиманский

Всмотревшись в юношу, старец положил руку ему на голову и раздумчиво произнес: “Превознесешься своим талантом”

Еще при жизни старца «современники находили духовное родство между иеромонахом Варнавой и преподобным Серафимом Саровским». У Шмелева богомольцы видят старца в сиянии света, его слова и улыбка озаряют, освещают душу, «как солнышко Господне».

Всмотревшись в юношу, старец положил руку ему на голову и раздумчиво произнес: «Превознесешься своим талантом». Предсказание сбылось.

И.С.Шмелев. Рисунок Калинченко. 1917. На портрете надпись: «Дорогому Ивану Сергеевичу. 21.1.1918» «И написалась книга, путь открылся. Батюшка Варнава благословил “на путь”. Дал крестик и благословил. Крестик – и страдания, и радость. Так и верю», – завершает свой очерк об отце Варнаве Шмелев. Так начался крестный путь Ивана Сергеевича.

Шмелев, видя множество несправедливости и неправды в окружающей действительности, надеялся на очищающую силу Февральской революции. Он был воодушевлен «идеей чудесного социализма» и даже отправился в Сибирь для встречи политкаторжан. Однако «красного октября» Шмелев не принял – последовало разочарование, так знакомое многим его современникам. Большевистский переворот привел к значительным переменам в мировоззрении писателя.

Одна роковая буква

В июне 1918 года он вместе с женой и сыном, отравленным газами на фронтах Первой мировой войны, уехал в Алушту. Уже оттуда горячо любимый сын Сережа был мобилизован в армию Деникина. Во время отступления Белой армии Шмелевы вынуждены были остаться: у Сергея открылся туберкулез.

Сергей Иванович Шмелев, сын писателя Сергей, как и многие его сослуживцы, поверил в объявленную большевиками амнистию. Но оказался жестоко обманутым.

Он был расстрелян без суда и следствия в январе 1921 года, после трехмесячного пребывания в арестантских подвалах.

В служебной записке от 25 мая 1921 года председатель ВЦИК М.И. Калинин писал наркому просвещения А.В. Луначарскому: «Расстрелян, потому что в острые моменты революции под нож революции попадают часто в числе контрреволюционеров и сочувствующие ей. То, что кажется так просто и ясно для нас, никогда не понять Шмелеву».

Иван Сергеевич долго не знал о судьбе сына.

«Без сына, единственного, я погибну. Я не могу, не хочу жить… У меня взяли сердце. Я могу только плакать бессильно. Помогите, или я погибну. Прошу Вас, криком своим кричу – помогите вернуть сына. Он чистый, прямой, он мой единственный, не повинен ни в чем».

(Из писем А.В. Луначарскому)

Стоит ли говорить о величине горя отца, узнавшего о гибели единственного сына…

“Ни Родины, ни России не знали те, что убивать ходят”

Эти события в истории получили название «красного террора в Крыму» и стали самыми массовыми убийствами за всё время гражданской войны. По сей день общее число жертв неизвестно. Современники событий были под таким впечатлением от размаха террора, что говорили о совершенно невероятном количестве жертв – до 120 тысяч. Позднее исследователи называли разные данные – от 20 до 56 тысяч жертв. Но несомненно одно: ужас от произвола и осознание собственной беспомощности проникли в сердце каждого, кто находился в то время на полуострове.

«Не знаю, сколько убивают на чикагских бойнях. Тут дело было проще: убивали и зарывали. А то и совсем просто: заваливали овраги. А то и совсем просто-просто: выкидывали в море. По воле людей, которые открыли тайну: сделать человечество счастливым. Для этого надо начинать – с человечьих боен.

…в подвалы Крыма свалены были десятки тысяч человеческих жизней и дожидались своего убийства. А над ними пили и спали те, что убивать ходят. А на столах пачки листков лежали, на которых к ночи ставили красную букву… одну роковую букву. С этой буквы пишутся два дорогих слова: Родина и Россия. “Расход” и “Расстрел” – тоже начинаются с этой буквы. Ни Родины, ни России не знали те, что убивать ходят».

(Иван Шмелев. Солнце мертвых)

На семи ветрах

В 1922 году Иван Сергеевич и его жена Ольга Александровна покинули Советскую Россию и отправились сначала в Берлин, а затем в Париж, где и прожили до конца жизни.

Ю.А.Кутырина, племянница писателя, Ив Жантийом, ее сын, О.А. и И.С. Шмелевы. Париж. 1926

Началась жизнь «на семи ветрах, у семидесяти семи дорог». Так называется одна из статей Шмелева.

В марте-сентябре 1923 года в Париже и в Грассе, в гостях у Бунина, Иван Сергеевич пишет «Солнце мертвых». Эпопею об ужасах большевистского террора. Хронику распада мира и человека. «Читайте, если у вас хватит смелости», – писал Нобелевский лауреат по литературе Томас Манн.

С библейской простотой книга рассказывает об апокалиптических событиях не только – а может, и не столько – российской истории, сколько истории мировой, общечеловеческой. Ритмику почти документальной эпопеи исследователи сравнивают с ритмикой и напевностью псалмов царя Давида.

«О чем книга И.С. Шмелева?
О смерти русского человека и русской земли.
О смерти русских трав и зверей, русских садов и русского неба.

О смерти русского солнца.
О смерти всей вселенной – когда умерла Россия, – о мертвом солнце мертвых…» (Иван Лукаш).

Весь прежний миропорядок, складывавшийся веками, рушится.

Новых хозяев мира – «тех, что убивать ходят», – Шмелев изображает больше похожими на животных, чем на людей:

«Спины у них – широкие, как плита, шеи – бычачьей толщи; глаза тяжелые, как свинец, в кровяно-масляной пленке, сытые; руки-ласты могут плашмя убить. Но бывают и другой стати: спины у них – узкие, рыбьи спины, шеи – хрящевый жгут, глазки востренькие, с буравчиком, руки – цапкие, хлесткой жилки, клещами давят…

Теперь люди говорят срыву, нетвердо глядят в глаза. Начинают рычать иные…

…здесь отнимают соль, повертывают к стенкам, ловят кошек на западни, гноят и расстреливают в подвалах, колючей проволокой окружили дома и создали “человечьи бойни”! На каком это свете деется? …звери в железе ходят, здесь люди пожирают детей своих, и животные постигают ужас!..»

(Иван Шмелев. Солнце мертвых)

“Солнце мертвых” – это предостережение: не заигрывайтесь лозунгами! не становитесь частью толпы!

Настоящая литература – это всегда не только и не столько о прошлом, сколько о будущем. Пророчество или предостережение. «Солнце мертвых» – это предостережение сытому и успокоившемуся человечеству. Не заигрывайтесь лозунгами! Не становитесь частью толпы! Даже если она упорно твердит о грядущем счастье миллионов. Потому что жизнь одного ничуть не менее ценна, чем жизнь десятков и сотен людей. Потому что Господь пострадал за каждого…

Иван Сергеевич Шмелев

В книге очень много солнца. Оно присутствует почти на каждой странице! Для любителей статистики отметим: солнце упоминается в произведении более 100 раз. Это очень много для такой небольшой по объему книги. Но это солнце не дает жизни. Принося новый день, оно несет только муку и смерть.

Позже в творчестве Ивана Сергеевича снова засветит солнце жизни, солнце памяти – «солнце живых». Будут написаны «Богомолье» и «Лето Господне», так полюбившиеся в среде русских эмигрантов и любимые нынешней Россией. Эти произведения полны солнечного света, радости и любви. Любви к Родине и к людям, которые ее населяли.

«Зажмуришься и вдыхаешь – такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость-крепость – со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Нежаркое уже солнце и нежное голубое небо, сияющее в ветвях, на яблочках…

И теперь еще, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко, похожее на грушовку запахом, зажмешь в ладони, зажмуришься – и в сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, – маленький сад, когда-то казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь без следа пропавший… с березками и рябиной, с яблоньками, с кустиками малины, черной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с пышными лопухами и крапивой, далекий сад… – до погнутых гвоздей забора, до трещинки на вишне с затеками слюдяного блеска, с капельками янтарно-малинового клея, – все, до последнего яблочка верхушки за золотым листочком, горящим, как золотое стеклышко!.. И двор увидишь, с великой лужей, уже повысохшей, с сухими колеями, с угрязшими кирпичами, с досками, влипшими до дождей, с увязнувшей навсегда опоркой… и серые сараи, с шелковым лоском времени, с запахами смолы и дегтя, и вознесенную до амбарной крыши гору кулей пузатых, с овсом и солью, слежавшеюся в камень, с прильнувшими цепко голябями, со струйками золотого овсеца… и высокие штабеля досок, плачущие смолой на солнце, и трескучие пачки драни, и чурбачки, и стружки…»

(Иван Шмелев. Лето Господне)

Будут и «Пути небесные», и очерки, романы, статьи… Но всё же «Солнце мертвых» стоит особняком среди всего творческого наследия Ивана Сергеевича. Это произведение сегодня незаслуженно забыто. А ведь поколению, выросшему в относительном комфорте и покое, так важно знать о тех событиях вековой давности. Знать, чтобы суметь распознать «Бабу-Ягу с железной метлой» еще на дальних подступах. Помнить, чтобы не повторить.

Завещание исполнилось

Духовное завещание И.Шмелева

“Я хочу умереть в Москве и быть похороненным на Донском кладбище, имейте в виду. На Донском!”

24 июня 1950 года Иван Сергеевич Шмелев переехал в обитель Покрова Пресвятой Богородицы в Бюси-ан-От в 140 километрах от Парижа. В тот же день сердечный приступ оборвал его жизнь.

Иван Сергеевич писал:

Могила И.С. и О.А. Шмелевых на кладбище Донского монастыря «Да, я сам хочу умереть в Москве и быть похороненным на Донском кладбище, имейте в виду. На Донском! В моей округе. То есть если я умру, а Вы будете живы, и моих никого не будет в живых, продайте мои штаны, мои книжки, а вывезите меня в Москву».

Похоронен он был на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Памятник-бюст писателю торжественно был открыт 29 мая 2000 года в старом столичном районе Замоскворечья, где прошло его детство.

А на следующий день, 30 мая 2000 года, в родной Москве на кладбище Донского монастыря прах Ивана Сергеевича был захоронен рядом с могилой отца. Перед погребением останков Ивана Шмелева и его жены Ольги Александровны Патриарх Московский и всея Руси Алексий II отслужил панихиду.

Завещание исполнилось: прах обрел покой под солнцем Родины.

Иван Шмелев

Биография

Насколько тревожное, тягостное впечатление оставляет у читателя роман «Солнце мертвых», настолько же светлое, полное умиротворения чувство рождает прочтение «Лета Господня». Эти непохожие друг на друга книги сделали Ивана Шмелева узнаваемым автором не только на родине, но и за рубежом.

Русский писатель Иван Сергеевич Шмелев

Русский писатель, переживший раннюю смерть отца, противостояние с царской цензурой, убийство сына и вынужденное прощание с родной землей, дважды номинировался на получение Нобелевской премии, но так и не стал лауреатом. Последние годы жизни писатель провел в бедности в эмиграции. В 2000 году останки Шмелева доставили в Россию и перезахоронили в столице.

Несмотря на то, что дед Ивана Шмелева по линии отца был перебравшимся в Москву крестьянином из провинции, будущий писатель родился в обеспеченной семье. Его папа Сергей Иванович разобрался с оставшимися в наследство долгами и организовал артель плотников. Также ему принадлежали несколько бань. В супруги он себе выбрал дочь купца Евлампию Савинову. 3 октября (по старому стилю — 21 сентября) 1873 года жена родила ему сына, которого в честь деда назвали Иваном.

Иван Шмелев в молодости и в зрелые годы

С холодной и строгой матерью отношения Ивана всегда были прохладными, хотя именно Евлампия Гавриловна, получившая образование в институте благородных девиц, приучила сына к чтению русской классики. Больше времени мальчик проводил с отцом и нанятыми им мастерами. Был среди них и Михаил Панкратович Горкин – ярый приверженец православия, в пожилом возрасте он оставил работу и по просьбе Сергея Ивановича приглядывал за маленьким Ваней. Считается, что под его влиянием и сформировался интерес Шмелева к религии.

Замоскворечье, где родился и провел детство Иван Шмелев

Когда мальчику было 7 лет, отец упал с лошади и восстановиться не смог. Мать осталась одна с шестью детьми. Жили на поступления от бань; кроме того, сдали в аренду третий этаж дома и подвал. Счастливая, безмятежная пора детства окончательно завершилась, когда в 11 лет Ваню перевели из частного пансиона, стоявшего рядом с домом, в первую Московскую гимназию. Учебу в ней писатель впоследствии вспоминал как самый тяжелый период юности. «Холодные, сухие люди», — напишет он о преподавателях позднее.

Из-за неуспеваемости и конфликтов с педагогами через пару лет Шмелев повторно сменил место учебы. Шестую Московскую гимназию он окончил в 1894 году, при этом до золотой медали ученику не достало половины балла. Шмелев поступает в Московский университет на факультет юриспруденции, а год спустя в журнале «Русское обозрение» публикуется произведение «У мельницы» — зарисовка обеспечивает юноше литературный дебют.

Вдохновленный первой публикацией, спустя два года Шмелев решает издать сборник рассказов «На скалах Валаама». Материал автор собрал в поездке в монастырь. Но царская цензура не допускает к печати произведение, вынуждая писателя убирать критические отрывки. Опубликованные с учетом замечаний цензоров очерки оставляют читателей равнодушными, и разочарованный автор берет паузу в творчестве, которая затягивается на 9 лет.

Прозаик Иван Шмелев

Получив образование и отслужив год в армии, Шмелев с супругой и сыном переезжает во Владимир. Писатель работает чиновником по особым поручениям при Владимирской казенной палате МВД. С 1905 года Иван Сергеевич возобновляет работу над произведениями и пишет Максиму Горькому с просьбой рецензировать некоторые из них. Автор создает рассказы и повести, в центре которых находится «маленький человек».

Вернувшись в столицу, Шмелев в 1909 году присоединяется к «Среде». В литературный кружок входили Иван Бунин, Александр Куприн и другие авторы, а также Федор Шаляпин. Литераторов объединяют не только встречи, но и сотрудничество с «Книгоиздательством писателей в Москве», соучредителями которого выступают Бунин и Шмелев.

Роман «Богомолье» и другие сочинения Ивана Шмелева

В 1911 году публикуется повесть «Человек из ресторана». Через 16 лет вышла экранизация произведения, рисующего падение нравов, созданная советским режиссером Яковом Протазановым. К 40 годам Шмелев становится известным как автор очерков и повестей о купечестве и крестьянстве. Описывая тяготы народа, видя его тяжелый быт, писатель с одобрением встречает события февраля 1917 года. Однако наступившая за этим неразбериха и последовавшее насилие быстро превращают надежды в разочарование и ужас.

Дом Ивана Шмелева в Алуште. Сегодня музей

Видя разрушение не только основ государственности, но и моральных устоев, нарастание жестокости и хаоса, Шмелев с супругой и сыном, офицером царской армии, воевавшим на фронте Первой мировой, уезжает в Крым. Здесь семья приобретает дом и участок, Иван Сергеевич пишет посвященную событиям Гражданской войны повесть «Как это было» и начинает рассказ «Чужая кровь». Но Шмелевым недолго удается оставаться в стороне от трагических событий. Красная армия занимает Крым и, несмотря на старания и письма отца, 25-летнего Сергея Шмелева казнят.

Иван Шмелев с женой Ольгой и сыном Сергеем

Писатель, чья жизнь разбита утратой, проводит еще два года на полуострове, а затем иммигрирует в Европу. Сначала он останавливается в Берлине, а затем перебирается в Париж. В столице Франции Шмелев проведет остаток жизни.

Вскоре после переезда выходит «Солнце мертвых» — роман, рисующий бесчеловечность революционных событий в России. «Прочтите это, если у вас хватит смелости», — отзывался о произведении немецкий писатель Томас Манн, а Александр Солженицын характеризовал его как «настоящее свидетельство о большевизме», которое передает «отчаяние и всеобщую гибель первых советских лет».

Иван Шмелев с женой и русскими эмигрантами в Париже

Опасаясь за судьбу родины, видя разрушение веками формируемой культуры и подмену ценностей, Шмелев создает рассказы-памфлеты. Во второй половине 20-х критические мотивы сменяет ностальгия по старому укладу. «Обед для разных», «Русская песня» — эти рассказы наполнены яркими описаниями православных праздников, быта, традиций.

Вершиной этого этапа становится повесть «Богомолье» и роман «Лето Господне». Примечательно, что произведения создавались параллельно. Обе книги снискали большую популярность среди российских эмигрантов.

Книги Ивана Шмелева «Лето господне» и «Солнце мертвых»

С искренностью и теплотой автор воскрешает атмосферу детства, а вместе с ней – утраченную дореволюционную Россию. Впервые «Лето Господне» публикуется в 1933 году в Белграде, «Богомолье» — в 1935 году там же. На родине Шмелева книги выходят в свет лишь в конце 80-х.

Последний период творчества русского писателя отмечен усилившейся тоской по родине. Шмелев обращается к воспоминаниям опоездке 1896 года и создает очерк «Старый Валаам». В 1936 году, используя жанр сказа, пишет роман «Няня из Москвы», главной героиней в котором выступает вынужденная уехать в эмиграцию пожилая женщина.

Иван Шмелев с женой, племянницей и ее ребенком в Париже

Шмелев настолько ненавидел большевистский режим, что воспринял вторжение фашистов в СССР как божье провидение. В письме к философу Ивану Ильину нападение Германии назвал «подвигом Рыцаря, поднявшего меч на Дьявола» и выразил надежду, что свержение власти коммунистов откроет путь для духовно-нравственного возрождения страны.

Иван Шмелев был глубоко верующим человеком

В 1948 году Иван Сергеевич начал работу над романом «Пути небесные». Произведение осталось неоконченным из-за смерти автора, но по созданным главам очевидно, что тот хотел показать осуществление божьего промысла в реальном мире.

Владимир Путин возлагает цветы на могилу Ивана Шмелева

В советский период творчество Шмелева расценивалось как антисоветское. Публиковать книги писателя-эмигранта начали лишь в перестройку. В 1993 году в Алуште открыли посвященный ему дом-музей, и вскоре автор заслужил признание и на своей родине.

Иван Шмелев женился в 20 лет, вскоре после поступления в университет. Его супругой стала Ольга Охтерлони. Необычная фамилия объяснялась происхождением из знатного шотландского рода. Ее предки перебрались в Россию в конце 18 века. Отец Александр Александрович стал героем обороны Севастополя.

Иван Шмелев с женой Ольгой и сыном Сергеем

Брак с Ольгой Александровной был счастливым, вместе пара прожила 40 лет. Именно жена вскоре после рождения сына Сережи в 1896 году уговорила тогда начинающего писателя посетить Валаам. Она скончалась в 1936 году. Иван Сергеевич пережил ее на 14 лет.

Вместе с другими писателями русской эмиграции Иваном Буниным и Дмитрием Мережковским Шмелев дважды включался в число претендентов на получение Нобелевской премии. Тем не менее, стать победителем ему не удалось. Чем старше становился писатель, тем больше материальных затруднений он испытывал.

Могилы Ивана и Ольги Шмелевых в Париже и России

Иван Шмелев скончался в 1950 году, 24 июня. Причиной смерти стал сердечный приступ. Его похоронили на кладбище города Сент-Женевьев-де-Буа, но сейчас его останки покоятся в некрополе Донского монастыря, расположенного в столице России. Перезахоронение состоялось в 2000 году. Сюда же перенесли останки Ольги и Сергея Шмелевых.

Библиография

  • 1897 – «На скалах Валаама»
  • 1907 – «Гражданин Уклейкин»
  • 1911 – «Человек из ресторана»
  • 1913 – «Волчий перекат»
  • 1916 – «Суровые дни»
  • 1918 – «Неупиваемая чаша»
  • 1927 – «Про одну старуху»
  • 1927 – «История любовная»
  • 1923 – «Солнце мертвых»
  • 1933 – «Лето Господне»
  • 1935 – «Богомолье»
  • 1935 – «Старый Валаам»
  • 1936 – «Няня из Москвы»

Цитаты

«День ото дня страшнее — и теперь горсть пшеницы дороже человека». «Пустая дорога — не пустая: писано по ней осколками человечьих жизней». «— Не убойтеся сего и не дивитеся: неисповедимо открываются пути даже и зверю неразумному, а сокрыто от умных и разумных».

Интересные факты

  • Впервые с цензурой Иван Шмелев столкнулся еще в шестой гимназии. Ученик включил в текст сочинения о Храме Христа Спасателя скептические слова Семена Надсона, за что получил «единицу», пропустил экзамен и остался на второй год. По собственном признанию, с тех пор невзлюбил философию.
  • В детстве страдал нервным тиком из-за постоянных побоев матери. Вместо уговоров Евлампия Гавриловна бралась за розги. Если замечала, что у сына дергается щека, давала оплеуху.
  • Первую влюбленность пережил в восемь лет, но вскоре чувство сменили новые переживания. Впечатления юности легли в основу романа «История любовная» 1927 года, по которому в 2006 году ярославский мультипликатор Александр Петров создал анимационный фильм.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *