Бильярд в половине 10

Бильярд в половине десятого

6 сентября 1958 г. В этот день одному из главных героев романа, архитектору Генриху Фемелю, исполняется восемьдесят лет. Юбилей — хороший повод для того, чтобы оценить прожитую жизнь. Более пятидесяти лет назад он появился в этом городе, едва ли не в последний момент подал на конкурс свой проект возведения аббатства Святого Антония и — безвестный чужак — победил остальных претендентов. С первых же шагов в незнакомом городе Генрих Фемель хорошо представляет себе будущую жизнь: женитьба на девушке из какого-нибудь знатного семейства, много детей — пять, шесть, семь, — множество внуков, «пятью семь, шестью семь, семью семь»; он видит себя во главе рода, видит дни рождения, свадьбы, серебряные свадьбы, крестины, младенцев-правнуков… Жизнь обманывает ожидания Генриха Фемеля. Тех, кто собирается на его восьмидесятилетие, можно пересчитать буквально по пальцам одной руки. Это сам старик, его сын Роберт Фемель, внуки — Иозеф и Рут, и приглашённая Генрихом секретарша Роберта Леонора, Второй сын, Отто, ещё в юности сделался чужд своей семье, примкнув к тем, кто принял «причастие буйвола» (так в романе обозначена принадлежность к кругам немецкого общества, заражённым идеями агрессии, насилия, шовинизма, готовым утопить мир в крови), ушёл воевать и погиб.

Продолжение после рекламы:

Жена Генриха Фемеля содержится в «санатории», привилегированной лечебнице для душевнобольных. Не принимая существующей действительности, Иоганна позволяет себе весьма смелые высказывания по адресу сильных мира сего, и, чтобы уберечь, её приходится держать взаперти. (Хотя Генрих Фемель, перестав лукавить перед собой, сознаётся, что согласен и всегда был согласен с мыслями и высказываниями жены, но не имел мужества открыто заявить об этом.)

Роберт Фемель ещё гимназистом даёт клятву не принимать «причастие буйвола» и не изменяет ей. В юности он вместе с группой сверстников вступает в борьбу с фашизмом (олицетворением фашизма для них служит учитель физкультуры Бен Уэкс, за покушение на которого один из подростков, Ферди Прогульски, расплачивается жизнью) и вынужден, жестоко избитый бичами из колючей проволоки, бежать из страны. Через несколько лет амнистированный Роберт возвращается в Германию к родителям, жене Эдит и родившемуся без него Иозефу. Он служит в армии, но его служба оборачивается местью за погибших друзей. Роберт подрывник, он «обеспечивает сектор обстрела» и без сожаления уничтожает архитектурные памятники, в числе которых построенное отцом аббатство Святого Антония, взорванное им без особой надобности за три дня до конца войны. («Я отдал бы двести аббатств за то, чтобы вернуть Эдит, Отто или незнакомого мальчика…» — вторит ему и Генрих Фемель.) Жена Роберта, Эдит, погибает при бомбёжке. После войны Роберт возглавляет «контору по статическим расчётам», на него работают всего три архитектора, которым Леонора рассылает немногочисленные заказы. Он обрекает себя на добровольное затворничество: на красной карточке, которую Роберт когда-то давно дал Леоноре, значится: «Я всегда рад видеть мать, отца, дочь, сына и господина Шреллу, но больше я никого не принимаю». По утрам, с половины десятого до одиннадцати, Роберт играет в бильярд в отеле «Принц Генрих» в обществе отельного боя, Гуго. Гуго чист душою и бескорыстен, не подвластен соблазнам. Он принадлежит к «агнцам», как погибшая Эдит, как её брат Шрелла.

Брифли существует благодаря рекламе:

Шрелла — друг юности Роберта Фемеля. Как и Роберт, он был вынужден под страхом смертной казни покинуть Германию и возвращается только теперь, чтобы повидаться с Робертом и своими племянниками.

Шестое сентября 1958 г. становится поворотным днём и для Генриха Фемеля, и для его сына. В этот день, осознав ложность следования логике собственного надуманного образа, он порывает с давно тяготившей его привычкой ежедневно посещать кафе «Кронер», отказывается принять подарок от фашиствующего Греца, владельца мясной лавки, и символически заносит нож над присланным из кафе юбилейным тортом в виде аббатства Святого Антония.

Роберт Фемель в этот день демонстрирует своему бывшему однокашнику, Нетглингеру, приверженцу «буйволов», что прошлое не забыто и не прощено. В этот же день он усыновляет «агнца» Гуго, берет на себя ответственность за него.

И для Иозефа Фемеля, внука Генриха и сына Роберта, молодого архитектора, этот день становится решающим. Увидев пометки отца на обломках стен аббатства Святого Антония, чёткий почерк, знакомый ему с детства, неумолимо свидетельствующий о том, что аббатство взорвал отец, Иозеф переживает кризис и в конце концов отказывается от почётного и выгодного заказа, от руководства восстановительными работами в аббатстве.

Иоганна Фемель, которую по случаю семейного празднества отпускают из лечебницы, тоже совершает решительный шаг — она стреляет из давно заготовленного пистолета в министра, господина М. (у которого «морда, как у буйвола»), стреляет как в будущего убийцу своего внука.

Подведены итоги прошедшей жизни. И для собравшихся в мастерской старого архитектора (здесь, кроме хозяина, Роберт с новообретённым сыном Гуго, Шрелла, Иозеф с невестой, Рут и Леонора) начинается новый день, 7 сентября.

Генрих Бёлль. Бильярд в половине десятого

Как биллиардные шары, разбитые кием из единой фигуры, раскатываются по зеленому столу в причудливой форме, так и герои Бёлля, некогда единые, теперь — кто дальше, кто ближе друг к другу, к истине, застаются автором на день 6 сентября 1958 года. В этой дате нет ничего символичного для всеобщей истории, это дата, — время действия целого романа, — лишь день рождения главы семьи Фемель, восьмидесятилетнего старца, но в то же время в конце романа становится ясно, что это день рождения нового мироощущения целого семейства, достойнейшего и являющегося примером бытия творческой интеллигенции не только для своего окружения, но и для целого поколения немцев.

Много лет назад семья Фемель была многочисленна и дружна, жизнь их была полна радужных планов, надежд, но вдруг этот “удар кия” — страшный выбор, ставший перед ними, разбил их, отдалил друг от друга, доставил боль, страдания, смерть, заставил переосмыслить все жизненные ценности, свое положение в мире.

Хотя время романа обозначено всего одним днем, период его действия — годы, десятилетия, вплоть до начала истории человечества, до первого выбора между добром и злом, между так называемыми “агнцем” и “буйволом”. Этот выбор меняет и определяет жизнь каждого человека со времен Адама, этот выбор является в разное время человеческой жизни, но никому не укрыться, не избежать его. Кто-то делает выбор в отрочестве, кому-то он предоставляется в зрелости, может быть, даже в старости, этот выбор не всегда бывает явным, кто-то не узнает его поначалу, от него еще легко отстраниться, но чем дальше, тем яснее требуется от нас ответ, а те, кто ответил, должны принести жертву, — ту жертву, которая чем дальше, тем все труднее и труднее, все беспощаднее и бескомпромисснее.

Свой нравственный выбор герои Бёлля делают через отношение к фашизму. Что такое фашизм для автора? Это богопротивная, антихристианская, античеловеческая идеология смерти. Идеология “буйвола”, гордыни. Фашизм как лукавое зло проникает в человека и меняет его до неузнаваемости, он требует душу взамен вседозволенности. Живя в теле, человек умирает душой и еще при этой сытой, почетной жизни испытывает злобу, ненависть, тоску, одиночество. Но все ли могут, все ли хотят разглядеть, понять это, и сделать выбор?

Герои Бёлля делают свой выбор по-своему, образуя категории агнцев, буйволов и пастырей.

Агнцы — это хрупкие, бессильные, убогие люди, их бьют, ненавидят, над ними насмехаются. Они много страдают, фактически их жизнь есть страдание, иногда эти страдания кажутся бесплодными и безумными. Не безумно ли матери отнимать хороший хлеб у своих детей и питать их опилками, только чтобы не иметь ничего сверх других, не безумно ли бежать из достойного дома на станцию, чтобы уехать от своей семьи вместе с высланными евреями, не безумно ли умереть от голода перед собственным лотком жареной рыбы, не смея отказать в ней чужим детям? Могут ли эти муки страдающих людей изменить мир, лежащий во зле? Действительно ли они — те евангельские зерна, которые если не умрут, то не прорастут и не освятят мир?

Буйволы (как их называет Бёлль, “принявшие причастие буйвола”) — это люди силы и власти, они самоуверенны и жестоки, они горды (прошлым своей нации, своим положением, своей силой, даже своей религией), они не страдают сами, но заставляют страдать других, их не мучает совесть и укоры матери, они победили в себе голос Бога. Прошло время, и внешние их поступки стали вполне благообразны, но гордыня выжгла любовь из их сердец, и внутри они полны лукавства.

А есть еще “пастыри”. В пастыри Бёллем призывается Роберт Фемель, старший сын главы семьи Фемелей, талантливый архитектор, отвергший радости творчества, принесший их в жертву ради агнцев бывших (уже отстрадавших и умерших) и настоящих (страдающих и доныне), ради агнцев, которые до сих пор в опасности, так как время буйвола не прошло. Роберт становится подрывником. После тюрьмы, гонений и амнистии он вступает в немецкую армию, под начальство сумасшедшего генерала, бредившего “сектором обстрела”; притворно опираясь на законы артиллерии, Роберт взрывает ценности немецкой культуры и архитектуры, творения великих мастеров прошлого и в том числе прекрасное аббатство святого Антония, построенное его отцом в юности, — аббатство, с которым связана вся жизнь их семьи от ее начала.

Варварство ли это, бескультурность, антицерковность? Для Роберта это протест, это борьба против тех, кто смысл человеческой истории видит в постройках и не видит человека. Постройки, даже самые совершенные, лишь уплотненный прах по сравнению с живой страдающей душой его жены, умершей под бомбежкой, убитого нацистами мальчика, приносившего письма, и т. д. Нормально ли всячески оберегать постройки, пусть самые совершенные, но убивать людей, пусть даже врагов? Но разве только фашисты больше человека ценят изящные камни? Нет, оказывается и командование союзников просит прощения за уничтоженные здания, но не за жизни, и теперь, в обществе, победившем фашизм, в 1958 году множество людей платит деньги, чтобы посмотреть на древние детские гробницы, восхищаются башней св. Северина, но по-прежнему подкарауливают и избивают “агнцев” в лице мальчика Гуго, пленяются их чистотой, но и стараются осквернить ее, нажиться на ней, уничтожить, не терпя такого отличия.

Прошли годы со времен победы над фашизмом. Для Германии, для всего цивилизованного мира наступила новая эпоха. Но зло не побеждено окончательно, ведь эта битва будет идти до конца времен, эти идеи могут возрождаться и набирать силу (как и происходит в романе). Идеи антихриста — превосходства, силы и гордыни властвуют умами и в наше время. Но что может сделать простой человек, столкнувшись с этим злом? Мать Роберта стреляет в министра на военном параде, “посвященном буйволу”, его отец, признавая свою нерешительность в главном выборе, свое долгое отмалчивание, рушит его символ — пряничную копию аббатства, а сам Роберт вместо динамита выбирает более сильное оружие против зла, начало и конец всякого добра, — не только пастырство, но и отцовство: он усыновляет мальчика Гуго и обретает любовь.

Рецензия на книгу Бильярд в половине десятого

Честно говоря, Бёлля до этого никогда не читала и более того — даже о нем не слышала. Почитала биографию — его , оказывается, довольно много издавали в СССР с начала 50-ых по начало 70-ых. Но после того, как он предоставил на некоторое время приют Солженицыну и Копелеву, его произведения оказались под запретом. И только где-то с началом перестройки Бёлль опять стал доступен для чтения на русском языке. Но вот я как-то прошла мимо него…

«Бильярд в половине десятого» — один из самых известных его романов.

О чем?

Роман многослоен. По сути, он о том, как трудно оставаться свободомыслящим человеком в тоталитарном государстве, когда «всекакодин» маршируют на войну, выкрикивают лозунги и преследуют инакомыслящих. «Благоразумию грош цена в мире, где одно движение руки может стоить человеку жизни.» Как страшно, что родные люди становятся друг другу чужими — принявшие «причастие буйвола» без сомнения предадут своего брата или мать. О том, что есть люди которые приспособятся и будут процветать при любом режиме, не испытывая не только мук совести, но и вообще никакого неудобства по поводу своих прошлых поступков. Как страшно, что история ничему не учит; все может повториться снова — не завтра, а сегодня или даже через час; типографии опять печатают назидательные сентенции и предвыборные плакаты для тех, кто принял «причастие буйвола», маршируют «кампфбундовцы» желание властвовать над умами не ослабевает.

Главные идеи романа лежат на поверхности. Любая война является бессмысленным действием. Толпа может быть благодатной почвой для любого зерна. Каждый должен сам выбрать свой путь.

«Надо оплакивать погибших детей, а не проигранные войны…»

Никакая идея не стоит человеческой жизни. Но, избитые истины — «как мало чистых душ на свете..» и «сколько зла в мире». Какая жалость!

Честно говоря, долго не могла сформулировать свои ощущения от прочитанного. Не потому, что книга мне не понравилась…

Да, я не могу сказать, что роман меня захватил или заставил задуматься. Слишком много я читала на эту, не новую для меня, тему. Поэтому и думано-передумано много. Допускаю, что в 1959 году, когда книга вышла в свет, она произвела эффект разорвавшейся бомбы. Да и сейчас, по преимущественно восторженным рецензиям, видно, что произведение мало кого оставляет равнодушным.

Но вот мне лично чего-то не хватало. Долгое время не могла сформулировать чего именно…

Пожалуй, мне не хватало двух вещей:

— полутонов — уж очень четкое деление на «белое» и черное», которое , на мой взгляд, выглядит не очень реалистично;

— процесса выбора — персонажи не только в одно мгновение принимают одну или другую сторону, но и без сомнений и колебаний следуют сделанному выбору. В жизни-то все сложнее…

Почитайте, к примеру, известного американского психиатра Бруно Беттельгейма «О психологической привлекательности тоталитаризма» (кликнуть на название)

Ну и метафоры «причастие буйвола» и «причастие агнца» показались мне пафосными и надуманными. С другой стороны, боюсь, что они теперь у меня навсегда засели в голове. Как бы самой их не начать употреблять для характеристики определенных групп 🙂

Несмотря на то, что я написала выше, Бёлль — это талантище! Не часто получаешь такое удовольствие именно от самого процесса чтения!

Он создает не только целый калейдоскоп образов, но и делает их объемными за счет уникальной структуры романа. В книге практически нет диалогов. Рассказ ведется попеременно от лица разных героев в форме монологов-воспоминаний. Притом, на протяжении одной главы автор может неоднократно и без предупреждения менять героя, от лица которого идет повествование. Каждый из этого многоголосья описывает события или героев через призму собственного восприятия, добавляя к истории недостающую строчку, а то и абзац. Поэтому персонажи у Белля получаются очень «объемными», даже не трех-, а четырех-, пяти-, шестимерными.

Бёлль меланхоличен. Пишет размеренно и монотонно. Как хронометр, предельно точно фиксирующий время. Предложения на 20 с лишним строк с бесконечными (но все к месту) подробностями через точку с запятую.

Скажу честно — я терпеть не могу длинных описаний. Я их читаю по диагонали. Но у Бёлля … нет, это другое! Я в них вчитывалась, боясь упустить что-то важное; я их разглядывала со всех сторон, стараясь прочувствовать; я их перечитывала по несколько раз.

Но Бёллю достаточно и одной строчки или небольшого абзаца, чтобы вывернуть тебя наизнанку. Репетатив отдельных слов или фраз на протяжении всего романа — аж мороз по коже: «зачемзачемзачем», «брат-брат-брат» и «враг-враг-враг», страшная «игра» «он так велел».

Эффект усиливает еще очень органичное использование образов и символов: бумажный кораблик памяти, такой хрупкий; шифр на фреске, 4 буквы несущие разрушение; лживые древнеримские детские гробницы; бильярдные шары на зеленом сукне

«красный шар катился по зеленому полю, белый по зеленому; монотонная музыка шаров звучала почти так же, как грегорианская литургия, а в бесконечных геометрических фигурах, которые три шара прочерчивали на зеленом сукне, была своя строгая поэзия»,

аббатство Святого Антония.

Итог:

— рада, что познакомилась с творчеством этого писателя, буду читать еще;

— получила удовольствие от прочтения, хотя сюжет меня мало затронул.

Ну и пара цитат, вырванных из контекста:), но очень жизненных и метких:

«Пренебежение, облечённое в вежливую форму, действует сильнее всего».

«Я был всегда так уверен в своем будущем, что настоящее казалось мне законченным прошлым.»

Генрих Бёлль

Бильярд в половине десятого

1

В то утро Фемель впервые был с ней невежлив, можно сказать, груб. Он позвонил около половины двенадцатого, и уже самый голос его предвещал беду: к таким интонациям она не привыкла, и именно потому, что слова были, как всегда, корректны, ее испугал тон: вся вежливость Фемеля свелась к голой формуле, словно он предлагал ей Н2О вместо воды.

– Пожалуйста, – сказал он, – достаньте из письменного стола красную карточку, которую я дал вам четыре года назад.

Правой рукой она выдвинула ящик своего письменного стола, отложила в сторону плитку шоколада, шерстяную тряпку, жидкость для чистки меди и вытащила красную карточку.

– Пожалуйста, прочтите вслух, что там написано.

Дрожащим голосом она прочла:

– «Я всегда рад видеть мать, отца, дочь, сына и господина Шреллу, но больше я никого не принимаю».

– Пожалуйста, повторите последние слова.

Она повторила:

– «…но больше я никого не принимаю».

– Откуда вы, кстати, узнали, что телефон, который я вам дал, это телефон отеля «Принц Генрих»?

Она молчала.

– Разрешите напомнить вам, что вы обязаны выполнять мои указания, даже если они даны четыре года назад… пожалуйста.

Она молчала.

– Просто безобразие…

Неужели на этот раз он не сказал «пожалуйста»? Она услышала невнятное бормотание, потом чей-то голос прокричал «такси, такси», раздались гудки; повесив трубку и подвинув красную карточку на середину стола, она почувствовала облегчение: эта eгo грубость, первая за четыре года, показалась ей чуть ли не лаской.

Когда она бывала не в своей тарелке или же когда ей надоедала ее до мелочей упорядоченная работа, она выходила на улицу почистить медную дощечку на двери: «Д-р Роберт Фемель, контора по статическим расчетам. После обеда закрыто».

Паровозный дым, копоть от выхлопных газов и уличная пыль каждый день давали ей повод достать из ящика шерстяную тряпку и жидкость для чистки меди; ей нравилось коротать время за этим занятием, растягивая удовольствие на четверть, а то и на полчаса. Напротив, в доме 8 по Модестгассе, за пыльными стеклами окон были видны типографские машины, которые неутомимо печатали что-то назидательное на белых листах бумаги; она ощущала вибрацию машин, и ей казалось, будто ее перенесли на плывущий или отчаливающий корабль. Грузовики, подмастерья, монахини… на улице кипела жизнь; перед овощной лавкой громоздились ящики с апельсинами, помидорами, капустой. А в соседнем доме, перед мясной Греца, два подмастерья вывешивали тушу кабана – темная кабанья кровь капала на асфальт. Она любила уличный шум и уличную грязь. При виде улицы в ней поднималось чувство протеста, и она подумывала, не заявить ли Фемелю об уходе, не поступить ли в какую-нибудь паршивую лавчонку на заднем дворе, где продают электрокабель, пряности или лук; где хозяин в засаленных брюках с болтающимися подтяжками, расстроенный своими просроченными векселями, того и гляди станет к тебе приставать, но его по крайней мере можно будет осадить; где надо бороться, чтобы тебе позволили просидеть часок в приемной у зубного врача; где по случаю помолвки сослуживцы собирают деньги на коврик с благочестивым изречением или на душещипательный роман; где непристойные шуточки товарок напоминают тебе, что сама ты осталась чиста. То была жизнь, а не безукоризненный порядок, раз навсегда заведенный безукоризненно одетым и безукоризненно вежливым хозяином, вселявшим в нее ужас; за его вежливостью чувствовалось презрение, презрение, выпадавшее на долю всех тех, с кем он имел дело. Впрочем, с кем, кроме нее, он имел дело? На ее памяти он не говорил ни с одним человеком, не считая отца, сына и дочери. Матери его она никогда не видела: госпожа Фемель находилась в клинике для душевнобольных, а этот господин Шрелла, чье имя тоже значилось на красной карточке, ни разу не вызывал его. У Фемеля не было приемных часов, и когда клиенты звонили по телефону, она предлагала им обратиться к хозяину письменно.

Поймав ее на какой-нибудь ошибке, он ограничивался пренебрежительным жестом и словами:

– Хорошо, тогда переделайте это, пожалуйста.

Но такие случаи бывали редко, она сама находила те немногочисленные ошибки, которые допускала. И уж конечно Фемель никогда не забывал сказать «пожалуйста». Стоило ей попросить, и он отпускал ее на несколько часов, а то и на несколько дней; когда умерла ее мать, он сказал:

– Значит, закроем контору дня на четыре… или на неделю.

Но ей не нужна была неделя, четырех дней и то было много, ей хватило бы и трех; даже три дня в опустевшей квартире показались ей чересчур долгим сроком. На заупокойную мессу и на похороны он явился, разумеется, во всем черном. Пришли его отец, сын и дочь, все с огромными венками, которые они собственноручно возложили на могилу; Фемели прослушали литургию, и старик отец, самый из них симпатичный, прошептал ей:

– Семья Фемель знакома со смертью, мы с ней накоротке, дитя мое.

Он беспрекословно исполнял ее просьбы и давал ей всякие поблажки, так что ей становилось все труднее обращаться к нему за каким-нибудь одолжением; ее рабочий день все больше сокращался, и если в первый год она еще отсиживала с восьми до четырех, то вот уже два года, как работа настолько упорядочилась, что ее с успехом можно было выполнить с восьми до часу, да еще оставалось время поскучать и повозиться полчаса с дверной дощечкой. Теперь на медной дощечке не было ни пятнышка. Она со вздохом закупорила бутылку с жидкостью для чистки, спрятала тряпку; типографские машины по-прежнему стучали, печатая что-то неумолимо назидательное на белых листах бумаги; с кабаньей туши по-прежнему капала кровь. Подмастерья, грузовые машины, монахини… на улице кипела жизнь.

Письменный стол и красная карточка, исписанная его безукоризненным архитекторским почерком: «…но больше я никого не принимаю». И этот номер телефона, в часы скуки она с большим трудом установила, чей он, краснея за свое любопытство. Отель «Принц Генрих». Это название дало ее любопытству новую пищу: что он делает по утрам с половины десятого до одиннадцати в отеле «Принц Генрих»? Его ледяной голос в трубке: «Просто безобразие…» Неужели он так и не сказал «пожалуйста»? Внезапная перемена в тоне Фемеля вселила в нее надежду, примирила с работой, которую мог бы выполнять и автомат.

В ее обязанности входило составлять письма по двум образцам, не претерпевшим за четыре года ни малейших изменений. Копии этих образцов она нашла уже в папках своей предшественницы; одно письмо предназначалось для клиентов, присылавших им заказы: «Благодарим Вас за оказанное доверие, постараемся оправдать его быстрым и точным исполнением Вашего заказа. С совершенным почтением…»; второе письмо, сопроводительное, отсылалось заказчикам вместе со статическими расчетами: «При сем прилагаем необходимые данные к проекту «X». Гонорар в размере «Y» просим перевести на наш текущий счет. С совершенным почтением…» Ей оставалось только выбрать нужный вариант: так, вместо «X» она писала «вилла для издателя на опушке леса», или «жилой дом для учителя на берегу реки», или же «виадук на Холлебенштрассе». А вместо «Y» – сумму вознаграждения, которую она сама должна была высчитать, пользуясь нехитрым ключом.

Кроме того, она вела переписку с тремя сотрудниками конторы – Кандерсом, Шритом и Хохбретом. Она распределяла между ними полученные заказы в порядке их поступления, чтобы, как говорил Фемель, «справедливость соблюдалась совершенно автоматически и все имели равные шансы на заработок». Когда готовые материалы поступали в контору, она посылала вычисления Кандерса на проверку Шриту, вычисления Хохбрета – Кандерсу, вычисления Шрита – Хохбрету. Ей приходилось вести картотеку, записывать накладные расходы, снимать с чертежей копии, изготовлять для личного архива Фемеля по одной копии каждого проекта размером в две почтовые открытки; но большую часть времени отнимала у нее наклейка почтовых марок: раз за разом проводила она оборотной стороной зеленого, красного или синего Хейса по маленькой губке, а потом аккуратно наклеивала марку на правый верхний угол желтого конверта; когда же Хейс оказывался, скажем, коричневым, лиловым или желтым, она воспринимала это как приятное разнообразие в своей работе.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *